Умнейшие дети Божьи

Последнее, что слышали жертвы: собственное имя, которое дали им родители. Лайт мягко шептал имена в их дрожащую кожу — таким способом он искупал свой грех. Осторожно осушал тела, пока на бледной коже не обозначались вены. Затем Лайт перерезал им горло, надеясь, что причиненная боль была резкой и острой. Он не ошибался. И дышал. Смерть выходила тихой. Лайт разрезал тела на части и читал молитву, оплакивая украденные души, когда те уходили в лучший, добрый мир. Вкус железа оседал на языке, не покидая Лайта ещё несколько дней, но никто не знал. Некоторые даже верили, что его дар послан небесами. Это напоминало об истине, которую он не мог позволить себе забыть: он — избранный.

***

Искусство подпитывало одержимость L бессмертием. Искусство было вечным, бесконечным — но всё же оно оставалось результатом умелого смешивания красок одаренной рукой. Может ли смертная душа существовать вечно при правильном смешении жидкостей? Он посвящал бессонные ночи искусству алхимии — довольно удручающему занятию, которое мог практиковать лишь в темноте. Однако его эксперименты зашли в тупик, и чтобы продвинуться, пришлось бы изучить человеческое тело изнутри, что означало совершить грех. L был исключительно умен, однако его воспитали священники. Алхимия не приносила ожидаемого удовлетворения, и остаток свободного времени L изучал души. Это позволило затронуть широкий спектр предметов: конечно же, искусство, гуманитарные науки, литературу, филологию. Время от времени он писал о человеческом разуме и склонности безумия к таланту, которые шли рука об руку. L заинтересовал художник, который, как он недавно обнаружил, ещё и преступник. До того как ступить в мастерскую Лайта, L никогда не видел света, истинной ослепляющей яркости. Это оказалось захватывающе, и L скрыл свой страх под маской отчужденности. Он привык к чудесам, которые могла сотворить человеческая рука; естественно, L не составило труда сохранить равнодушие к всего лишь удачно освещенной комнате. L рассматривал незаконченные картины и холст, ещё не ставший незабываемым произведением искусства; его молчание было исполнено благоговением. Говорили, Рафаэлло считал свои композиции изысканными. Менее опытный взгляд бы преисполнился восторгом при виде его сивилл. У него был талант изображать несчастных женщин с затуманенными глазами. Но больше всего L нравилась его картина «Святой Себастьян». Уверенные, угловатые мазки образовывали мучительное тело; болезненное выражение, тщательно выгравировано на лице; сердце образованного, но впечатлительного любителя могло лишь сжиматься в сострадании к мученику. Однако, L заметил неприятный блеск в глазах святого. От «Святого Себастьяна» Лайта L чувствовал вкус жестокости и боли, причиненной самому себе. Теперь зная, что Лайт был убийцей, за которым власти округа гонялись месяцами, L почувствовал прилив детского волнения. L был намерен его раскрыть. Почему он проявил особый интерес к этим странным исчезновениям — загадка. Увлечение художником — бывшим, как некоторые считали, агентом Бога — неизбежно привело L в мастерскую Лайта. — Спасибо, что впустили меня, — сказал L, когда Лайт появился на пороге. L обвел его взглядом. Наблюдать за Лайтом — словно открытыми глазами глядеть на рассвет. Он смотрел на совершенную симметрию тела и навсегда утраченную гармонию Эдема, выточенную на лице Лайта; как кто-то столь красивый может быть столь злым? Словно чтобы завершить образ ангельского совершенства, в небе рассеялись облака, и черты Лайта утонули в ослепительных солнечных лучах. Каким-то чудом L не позволил наваждению затуманить его разум. — Мой постоянный покупатель посоветовал мне вас впустить. Он сказал, что вас невозможно обескуражить, — осторожно ответил Лайт. В голосе слышалась его знаменитая сдержанность. — Поскольку я не мог работать, когда вы меня донимаете, я согласился на встречу. — Понятно. У вас не было выбора, и вы хотите, чтобы я ушел, как только закончу, верно? — Да, сэр. Скрывать мне нечего, спрашивайте. — Думаю, я уже собрал всю необходимую информацию, — сказал L ясным голосом. В ответ Лайт моргнул и слабо улыбнулся. — Замечательно. Хотелось бы мне, чтобы вы убедились в моей невиновности и без моей помощи. Лайт повернулся и посмотрел в окно, но голос L вырвал его из раздумий. — Вы меня неправильно поняли, дорогой друг. — Я вам не друг, — огрызнулся Лайт. Теперь он снова стоял лицом к L; его спина была слишком прямой, а глаза пылали в возмущении. — Нет, вы преступник. И я это докажу. — Это смешно. Вы знаете, зачем людям убивать? Ради славы, денег, признания. Как художник, всего этого я уже достиг. Я войду в историю, я работал на Папу Римского и на самые богатые семьи в Риме. Скажите, зачем мне убивать невинных людей? Зачем разрушать всё, ради чего я так упорно трудился? L такие оправдания показались довольно легкомысленными. В его жажде быть признанным дремало что-то жестокое. Как гений, Да Винчи, безусловно был покладистее. Впрочем, Лайт затрагивал его темную сторону. L снова перевел на него взгляд и почувствовал легкое головокружение, словно вдыхал запах алкоголя. — Я составлю вам список всех богатых и с виду доброжелательных людей, склонных к убийствам, — протянул L. Лайт разгневался ещё сильнее. — Я не хочу слышать о других. В своем искусстве я ищу гармонию, красоту. Мне не нравится запах крови. Лайт ускользал из пальцев, словно песок. L решил задеть его гордость. — Возможно, вы и правы. Должен признать, я не могу вас понять. Вы для меня загадка. — Как и большинство художников, — ответил Лайт улыбкой, но взгляд его остался холодным. — Но лишь вы настолько уклончивы. Говорят, Лайт — не ваше настоящее имя. Лайт подошел ближе. Элегантность скользила в каждом его движении, подчеркивая вульгарную грубость его противника. L видел в этом стратегию, хитрый план, заманить жертву в паутину. — L — ваше настоящее имя, сэр? — голос Лайта упал до шепота. L почувствовал запах и вкус роз, который теперь не уходил с языка. Сквозь восхитительный аромат L распознал нотки железа, плоти и крови. Его сердце забилось сильнее, а голос Лайта стал на октаву выше, чем раньше: — Пришло время попрощаться. L был на взводе, и Лайт это понимал; наслаждался сдержанным, но неодолимым страхом, струившийся по венам L. — Вы правы, — выдавил L, — я не могу вас арестовать. Выражение лица Лайта вмиг стало довольным и полным странного предвкушения, губы изогнулись в высокомерной улыбке. Желание охватило L, обжигая его плоть, — незнакомое, сильнейшее чувство. — До скорой встречи, — пообещал L. Он отступил к двери, оглядываясь в последний раз. Его глаза снова остановились на Святом Себастьяне, и он сглотнул при виде блестящего красного цвета, которым Лайт обозначил его раны. — Вам нравится эта картина, — сказал Лайт. — Хотите ее приобрести? В голосе слышалась злоба. Он хотел, чтобы L разделил его грех. Но зачем? — Хотите, чтобы я ее купил? — насмешливо спросил L. Он хотел увидеть, как Лайт злится, вывести его из себя. Он попытался представить его лицо, пораженное мстительной, маниакальной маской, — оно было ужасно. — Я чувствую ваше желание завладеть ею. Могу ее для вас отложить, — Лайт сохранял мнимое хладнокровие, но его голосу не хватало обычной вежливости. — Я был бы очень признателен, — сказал L, чувствуя себя бессильным противиться грешной картине. L уходил с раскалывающейся головой, словно после прыжка под воду. Он почувствовал, как взгляд Лайта задержался, цепляясь за его одежду и вспарывая кожу. Той ночью L молился. Он отослал своих помощников прочь («Уверен, вы наверняка найдете полезное занятие и снаружи, а теперь убирайтесь»), запер все двери в доме и опустился на колени. Он верил в Бога, но сильнее верил в человечество. L верил, что всегда есть причина, путь, судьба, которую смертные должны извлечь из иллюзии бессмысленного существования. Лайт же отклонился от своего пути. L должен был вновь с ним встретиться.

***

— Вдохновляющее место для встречи. Приятно вас снова видеть, — Лайт поклонился, положив ладонь на сердце и скривив губы в вежливой улыбке. Он был похож на серафима с небесным даром. L бы не удивился, обнаружив, что тот прятал крылья под одеждой. — Этот собор действительно великолепен. Слышали бы вы колокола, — сказал L. Его голос отдавался эхом от величественных камней фасада. L поразило божественным вдохновением: этому суждено было закончиться. Мистическая красота последней встречи тронула его до глубины души. — Кто вы? — спросил он Лайта, ожидая ответа на загадку, которую оказался не способен решить. Лайт остановился посреди центрального прохода. — Не преступник. Остальное не имеет большого значения, пока вы не примите этот ответ. — Но вы же убийца. Ваши руки крали жизни. Резали тела. Эти руки грешны. L придвинулся к нему настолько быстро, что Лайт отступил к скамье и почти потерял равновесие. Но, к большому разочарованию L, Лайт быстро вернул себе самообладание. — О, какая жалость, — продолжал он, — я не могу отпустить вас. Скульптуры святых за ними молча наблюдали. Раздался слегка дрожащий вздох Лайта, и его хрупкое дыхание могло свести с ума любого. — Скажите же что-нибудь, — приказал L, и его голос дрогнул. Он тихо проклял себя за эту слабость. В ответ рука Лайта схватила его за рукав, мягкие пальцы вцепились в ткань, нервно сминая. L заметил, что Лайт был гораздо менее мускулистым, чем фигуры Адониса, которые он так любил рисовать. — Мы с вами умнейшие дети Божьи, — объявил Лайт, отпуская рукав L. Он повернулся на каблуках и стал ходить по кругу; его шаги раздавались по всему древнему помещению. L вздрогнул. Виной этому ночной холод, не более, подумал он. — Я рисую красоту, чтобы забыть, что мир — зловещее, посредственное место. — Луна скрылась за облаками. Тьма поглотила собор, и в итоге остался единственный луч света; мерцающая разделяющая их полоса. — Я начал рисовать, потому что вселенная не дала мне того, что я хотел. Я отдал ей всё: душу, сердце, жизнь, рассудок. Всё, что я когда-либо имел. Когда-то этого было достаточно. Молчание. Рука L скользнула к его бедру, кончики пальцев искали нож, спрятанный под одеждой. — Пока однажды я не начал ненавидеть цвета: красный, желтый, синий. Но особенно красный. Как я могу превратить эти безвкусные цвета во что-то прекрасное? Я задумался. Эти мысли не покидали меня, не давали мне уснуть. Я бесконечно и бесцельно бродил по дому. Тогда… мой отец — врач, вы, наверное, знаете? — Лайт продолжал срывающимся голосом. Его маска трескалась, показывая злобу за кротким поведением. Он скалился улыбкой демона — хитрой и жестокой. — Во имя священной человеческой жизни, он мог препарировать трупы. Я это счел несправедливым. Вы когда-нибудь видели свои внутренности? Это отвратительно, ужасно. Однажды я наткнулся на труп. Жуткое зрелище — рваная кожа посеяла семя в моем сознании. Мне нужны были натуральные, совершенные, чистые цвета. И где я мог бы найти их, как не в самых прекрасных творениях Бога? Лайт замолчал. Он бродил рядом с L, достигнув единственной части собора, которая не была охвачена темнотой. Он остановился, и его великолепные, почти неземные черты купались в лунном свете. — Конечно же, мне нужно было найти свежие тела. Свежую кровь, где жидкость ещё не загноилась реальностью смерти. Вы должны понять. Я знаю, что можете. Я не крал эти жизни. Я сдался. Я изобрел технику и создал искусство. Все обожали мои работы, включая вас! Некоторые говорили, что я подарок всему человечеству. «Никто другой не смог бы этого сделать», — говорили они мне. Я был для этого рожден. Сердце L билось о грудную клетку с громким стуком. Он сжал кулаки, полностью готовый к взрыву чужой злобы. Но Лайт приобнял себя, его выражение стало печальным. — Должен признать, эта техника меня утомляла. Но теперь я понял. Возможно, вы были недостающей частью. Вы практикуете алхимию, ведь так? И понимаете значение искусства. Я вижу вас, стоящего параллельно Христу на кресте, и вдохновение снова поражает меня молнией. Наконец он подошел к L. — Вы присоединитесь ко мне? — Лайт быстро задышал. Его горло наверняка пересохло от долгого монолога. — Или, может, вам страшно? Он потянулся к руке L. L сделал шаг, и они оба погрузились в лунный свет. Он поймал прекрасное, дрожащее запястье Лайта, на что Лайт подавил дрожь, пока тонкие пальцы поглаживали его кожу. Чувствуя себя в безопасности, ощущая понимание и принятие, он закрыл глаза. L притянул Лайта ближе и быстро очутился у него за спиной. Глаза Лайта распахнулись, легкий озноб пробежался по его спине, когда холодный, острый металл прикоснулся к шее. Он ощутил пальцы L, а получил — его нож. Лайт бросил на него возмущенный взгляд через плечо, спокойствие на лице сменилось горечью. — Что вы делаете? Губы L скривились в полуулыбке. — Прошу прощения. Я не могу следовать за вами по этому пути, — и свободной рукой L схватил Лайта за запястье. Тот не сопротивлялся. — У вас нет ничего против меня, кроме моих слов. — Я знаю. Никто мне не поверит, — сказал L, не подумав. — Однако вы в курсе моей репутации. Я всегда стремлюсь к справедливости. Придет время, и я выиграю. — Так это ничья? L почувствовал теплую кожу Лайта, его ускорившийся пульс, стучащее сердце. Это было великолепно — даже лучше, чем звук колоколов. — Я предлагаю вам компромисс. Вы художник, вы можете жить где угодно. Найдите покупателя в другом месте. Я не буду вас преследовать. Это дало Лайту перевести дыхание. — Люди и дальше будут умирать. — Я последую за вами, если власти округа, в котором вы устроитесь, меня позовут, — признался L. — Но, скорее всего, этого не произойдет. Лайт издал вздох, похожий на тихий скулеж. Казалось, он не возражал, что его крепко держит другой мужчина. И это не смутило L. — Разве вы не боретесь за справедливость? — Я верю, что вы сумасшедший, но талантливый. Это может быть воля высшего существа. Впервые в жизни я задаюсь вопросом: имею ли я право осуждать ваши грехи? Сперва мне нужно быть уверенным в своем пути. L выпустил Лайта, и тот сразу же повернулся к нему лицом. — Я буду считать вас своим благодетелем. Благословлять вас. Благодарить. Печаль охватила сердце L. — Прощайте. Лайт ушел, понурив голову. «Мне нужно быть уверенным в своем пути». Он солгал; L прекрасно знал, что заблудился, что отпустить Лайта было непростительно и этот грех он будет носить вечно. И всё же он улыбнулся. L снова увидит Лайта, ведь грешники воссоединяются в загробной жизни. Утешение и радость расцвели от мысли, что у него будет ещё один шанс наконец понять Лайта. И в каком-то смысле они обманули Бога.