Серебряная корона

В комнату их провожало человек тридцать рыцарей. Все, как один, молчаливые, здоровенные, в кожаных доспехах, разогревшиеся на пиру; от них разило потом, возбуждением и вином. Вначале, пока память о происшествии внизу была еще сильна, они угрюмо вышагивали спереди и сзади, выполняя наказ Исли не приближаться к принцу, но на лестнице снова тесно окружили новобрачных, так скученно, будто опасались, что по пути в опочивальню те могут исчезнуть. Эти опасения не были лишними: Ригальдо поднимался, крепко сжав губы, то и дело стреляя глазами по сторонам, как затравленный псами волчонок, который скалит зубы, не давая к себе подступиться, потому что знает, что стоит покачнуться – и стая навалится скопом, чтобы кусать и рвать. Была бы возможность – умчался бы прочь; но возможности не было. На одной из ступеней он запнулся, и десяток рук тут же поддержал его в спину. Исли обернулся, смерил напирающую толпу взглядом. Оказалось, что одни смотрят жадно, с непристойным любопытством, другие – с сочувствием, третьи – с отвращением. С такими лицами обычно ведут на виселицу, а не на брачное ложе. Но Исли думал: пусть так. Пусть себе негодуют, злятся, удивляются, завидуют. Больше никакого слепого обожания в этом замке. Молодой супруг, во всяком случае, его точно не обожал. Их привели не в восточную башню, где Ригальдо коротал дни в заточении, а в северную, в его личную комнату. Если он и удивился, то виду не подал. Возле двери уже ждали слуги. Вперед, не поднимая глаз, вышла девушка. Она должна была что-то сказать, но вдруг зарделась и просто бросила горсть зерна и монет под ноги Исли. Другие так же молча последовали ее примеру. – Вон пошли, дуры, – прошипел Ригальдо. Он отмахнулся от бьющегося о дублет пшена. Перед дверью лежало широкое белое полотнище, символизирующее добрачную чистоту супругов. Ригальдо демонстративно наступил на него сапогом. За спиной Исли послышались неловкие смешки. Он снова оглянулся, приморозил весельчаков взглядом, протянул подскочившему оруженосцу меч и кинжал и, крепко взяв Ригальдо за локоть, ввел его в комнату. Дверь захлопнулась перед чужими носами. Едва перешагнув порог, Ригальдо вырвал руку и отошел. Они замерли друг напротив друга. Исли огляделся. В покоях принца все было как прежде, разве что стойку с оружием унесли. Стало понятно, что никто на этой свадьбе по-настоящему не заботится о Ригальдо: новобрачным не оставили ни еды, ни теплой воды, ни чистых полотенец – одуревшие вконец слуги даже не разожгли камин. В комнате было, как в леднике. Горела одна-единственная свеча. Спальня за аркой освещалась только холодным звездным светом. Исли покрутил головой и убедился, что они не одни. С кушетки навстречу им, кланяясь, поднялся маленький смуглый человек. – Кто это? – нахмурился Ригальдо. – Лекарь из города, – Исли выдержал его взгляд. Глаза Ригальдо заметались. – Зачем?.. Исли подтолкнул его в сторону алькова: – Иди, он тебе все расскажет. – Разве он говорит на нашем языке?.. – Покажет на пальцах все, что надо. Иди, ради бога! Настороженно оглядываясь, Ригальдо скрылся за аркой. Исли потер лоб, расстегнул плащ. Опустился на кушетку, на которой когда-то спал, и прикрыл глаза. Его потряхивало, и холод не имел к этому никакого отношения. В нем будто поднималось темное чувство, замешанное на всех волнениях этой ночи, росло, как закваска в кадке: злость, жалость, гнев, стыд, сочувствие... и возбуждение, и недоброе любопытство. Проклятое платье до сих пор стояло перед глазами, будто околдовало его, да и поганые шутки здорово распалили. Исли сделалось так жарко, что он огляделся и подумал: если и в соседней комнате для молодых не найдется вина, кто-то за это ответит. Вино было необходимо: Исли не сомневался, что самая трудная часть этой ночи еще впереди. Ригальдо, похоже, смутно представлял, что их ожидает, шутки внизу больше напугали, чем просветили его. Еще до венчания Исли думал, чем сможет ему помочь, и не придумал ничего лучше, чем распорядиться тайно привезти из города лекаря-южанина. К счастью, тот оказался достаточно умен, чтобы молча кивнуть, когда Исли сказал ему на ломаном наречии: «Сможешь подготовить моего жениха к браку?» Про них, про южан, говорили, что в жарких странах случается и не такое. Похоже, что до Ригальдо наконец что-то дошло, потому что уважаемый лекарь вылетел из покоев пинком, а вслед – принесенные им склянки и трубки. Две склянки разбились, но самый большой флакон уцелел, завертелся по полу. Исли подобрал его и, зажав в кулаке, шагнул в соседнюю комнату. Ригальдо сидел на краю кровати, пунцовый от злости. Свой плащ он сбросил и остался в сапогах и дублете, подобравшийся, напряженный, как видно, готовый продать жизнь подороже. Исли молча бросил флакон на одеяла. Ригальдо взглянул на стекло, как на гадюку, внезапно заползшую к нему на постель. – Я не стану, – решительно заявил он. – Это гадко, я никогда ничего такого делать не буду. Этот человек... он какой-то ужасный. – Вы разбили флакон с целебным зельем, глупое вы дитя, – тихо сказал Исли. – Оно не понадобится, – нахмурился Ригальдо. – Это всего лишь обычай. Давайте просто пересидим здесь эту ночь? Никто же не ждет, что мы будем показывать простыни?.. Исли с печалью посмотрел на него и помотал головой. Ригальдо нахохлился, упрямо сжав губы. Он снова был тем самым капризным и гордым мальчиком, который шатался в одиночестве в окрестностях замка, но не знал настоящего горя, пока Исли его ему не причинил. И прямо сейчас собирался причинить еще больше. Дверь приоткрылась, и Ригальдо тут же вскочил с постели. За стеной смирно кашлянули, и голос брата Константина произнес: – Ваше величество, я здесь. Можно начинать. Ригальдо побледнел: – Зачем здесь серый монах? Исли не успел ответить. Монах сделал это за него, прошелестев из соседней комнаты: – Ваше высочество, брак короля должен быть заключен по всем правилам. На совете, на котором решалась ваша судьба, его величество поклялся, что сделает вас супругом. Только тогда трон Норфлара признает его... а вы будете в безопасности. Магистр считает это возможным. – Но мы обвенчаны перед всеми богами, и новыми, и старыми, – упрямился Ригальдо, наклоняя голову, как молодой бычок. – Какого рожна вам еще надо? – Брак должен быть консуммирован, – отозвался монах. – Не беспокойтесь, мое присутствие вас не потревожит. Я буду в соседней комнате и по завершению засвидетельствую перед людьми, что все состоялось. Ригальдо выглядел так, будто не может дышать. – У нас нет выбора, – вздохнул Исли. – Иначе они вас разорвут. Взгляд мальчика метался по стенам спальни. – Давайте все сделаем быстро, – устало сказал Исли, скидывая плащ. Ригальдо проследил его падение на пол и сделал шаг назад. – Тогда почему здесь только монах? – спросил он, отступая за стол. – Почему бы не позвать сюда всю вашу свору? Чтобы они тоже проверили, хорошо ли вспахана нива! Они, по-моему, хотят, вы же их слышали!.. От его слов у Исли закололо в кончиках пальцев. Казалось бы, что ему до поддевок несчастного, униженного мальчишки, слова – все, что тому осталось, чтобы сохранить гордость. Но Исли сегодня уже лишил человека жизни за шутку о том же самом, и, видят боги, все его силы, и душевные, и физические, были на исходе. Он показал глазами на уцелевший флакон с маслом: – Возьми это. Ригальдо отчаянно замотал головой. Ладно же. Исли шагнул к столу, на котором стоял высокий кувшин, и доверху наполнил глубокие кубки, расплескав вино – руки дрожали. Потом он так же молча обошел стол. Ригальдо отступал от него, но вскоре стало некуда – его спина уперлась в высокий столбик кровати. Исли сгреб его за волосы на затылке, приставил кубок к губам и скомандовал: – Пей! Ригальдо был вынужден сделать глоток. Он пил неаккуратно, фыркая и захлебываясь. Красное вино текло у него по подбородку, пачкая воротник. Когда кубок опорожнился, Исли приставил к его губам второй. Ригальдо осилил только половину. Глаза у него быстро осоловели, и Исли вспомнил: он же ничего не ел на пиру. Тем лучше. Он отставил кубок и принялся расстегивать пуговицы на дублете мальчика. Внезапно Ригальдо накрыл его руку своей. – Только я буду сопротивляться, – он сосредоточенно сдвинул брови. Исли хмыкнул: совсем пьяный. – Сопротивляйтесь, если это позволит вам сохранить гордость, – серьезно сказал он, справившись с последней пуговицей. Ригальдо дышал на него винными парами. У него был мокрый, перемазанный подбородок, и Исли не выдержал – наклонился к лицу Ригальдо и поцеловал его. Это совсем не было похоже на поцелуй с женщиной. Твердый, узкий, соленый рот, пушок над верхней губой, острый запах мужчины. Исли сглотнул, обхватил Ригальдо за талию и прижался бедрами, давая ему почувствовать свое возбуждение. Прямой, как палка, член болезненно уперся в завязки штанов. И тут дорогой супруг от души шарахнул его кувшином. Исли успел поднять руку, и удар пришелся по плечу, а мальчик, вывернувшись из его объятий, пятился к окну, швыряя в Исли все подряд: какие-то безделицы со стола, книги, кубки. Он бросил и табуретку – промазал, и она врезалась в стену. А следом мальчик попытался перевернуть на Исли стол. Молитвы о смирении в соседней комнате стали громче, поплыл удушающе-сладкий запах драгоценного мира и розовой воды. Исли озлился на святошу. Они с Ригальдо кружили, пригнувшись, как звери. И, дождавшись, пока мальчик потеряет равновесие, Исли перепрыгнул стол и обрушился на своего жениха. Тот сопротивлялся, как и обещал. Он лупил Исли по голове и плечам, пинался и лягался; когда Исли прижал его к полу, он вцепился ему зубами в щеку. Она мгновенно онемела, а потом налилась дергающей болью, Исли почувствовал, как на ней надувается гигантский желвак, и несколько раз ударил Ригальдо по голове. Он бил расчетливо, чтобы не сломать нос. С последним ударом Ригальдо ахнул и обмяк, его глаза закатились. Исли встал на ноги, вздернул мальчишку за пояс и бросил на кровать. Он раздевал его сам, вклинившись между колен: снял пояс, дублет, сапоги, не справившись с завязками бриджей, просто разорвал их. Когда он потащил штаны с бедер, Ригальдо зашевелился и принялся отползать назад, не понимая, что этим все упрощает. Кинув штаны на пол, Исли оперся коленом на деревянный край кровати. Ригальдо лежал перед ним в одной нижней рубашке, и его согнутые ноги казались белее, чем льняная ткань. Подол рубашки непристойно задрался, приоткрыв жесткую черную поросль в паху, переходящую на бедра и мошонку, ровный юношеский член. Для Исли все это было ново и дико: длинные ноги, покрытые темными волосками, худые голени, твердые колени. Но его собственный, опавший во время драки член радостно дернулся, приветствуя все это, и Исли решил: будь что будет. Проклятый монах продолжал твердить свои молитвы. Ригальдо, которого, похоже, слишком сильно приложило, или же он просто был вусмерть пьяным, моргал, будто в прострации, но, когда Исли, не раздеваясь, полез к нему на одеяла, встрепенулся и вяло сказал: – Господи, как я вас ненавижу. Вы, наверное, боитесь меня, раз хотите унизить... Трусливый мерзавец… – Нет, – перебил Исли, переворачивая его кверху задом. И подумал: «Я желаю тебя, глупый мальчик. Я хочу тебя с тех пор, как впервые увидел». А вслух произнес другое: – Я тебя спасаю. Если мы не сделаем этого, они заберут тебя и убьют. Ригальдо дернулся, но Исли навалился на него и плотно прижал ладони к одеялам. Те струились под руками, теплые и мягкие, сбивались на постели волнами лучшей зимней пушнины. Под такими одеялами было бы славно спать вдвоем. Исли отогнал эту мысль, не додумав. Они с Ригальдо здесь не затем, чтобы вместе спать. Он чувствовал под собой голый зад, покрывшийся мурашками, и не думал уже ни о чем: ни о монахе за стеной, ни о своих воинах за дверью, ни о долге перед королевством, а только о том, что его член тверд, как рукоять меча. Под руку попался флакон. Негнущимися пальцами Исли распустил шнуровку на штанах. Масло текло в руку, пачкая одежду и одеяла. Когда скользкая набухшая головка самым краем коснулась ягодицы Ригальдо, тот вздрогнул, сжался и прошептал: – О господи! – и принялся крутиться так, что пришлось заломить ему руки за спину. С коротким вскриком Ригальдо воткнулся лицом в одеяла. Мех тут же набился ему в рот, заглушая все звуки. Исли вздернул мальчишку за бедра, распихал ноги в стороны, глубоко вдохнул и попытался пристроиться. Вышло не с первого раза. В своих греховных приключениях он уже делал так с некоторыми женщинами, но с мальчиком все оказалось сложнее. Он был сильный, жесткий, не готовый к вторжению, и Исли овладевал им, стиснув зубы. Было горячо и больно, и оттого так хорошо, что темнело в глазах. Ригальдо бешено дергался и вдруг, почувствовав Исли в себе, ахнул, судорожно выдохнул: «Господи!» – и умолк, перестав шевелиться, как замирает пойманный зверь с мешком на голове. Все его мышцы будто закаменели. Приноровившись, Исли размашисто толкался в него, засаживая глубоко и сильно, чувствуя, как поджимаются яйца, а по телу до самых пальцев ног волнами растекается дрожь. Он с трудом дышал, сердце яростно колотилось. Кровать скрипела, монах за стеной перестал бубнить; по спальне отчетливо разносились шлепки от соприкосновения двух тел и хриплое частое дыхание. Сам Ригальдо, которого Исли возил взад-вперед по постели, молчал, не поднимая головы. Рубашка у него на спине задралась, оголив узкую поясницу и оттопыренный белый зад. Исли на свой страх и риск отпустил его выкрученные руки и обхватил за талию, короткими рывками насаживая на себя. Запрокинул голову и выгнулся всем телом, плотно вжавшись пахом между ягодиц. И кончил так бурно и обильно, как не бывало даже в ранней юности, и, пока он изливался толчками, перед зажмуренными глазами будто плясала алая морозная луна. Освободившись, он рухнул на Ригальдо, бессильно распластался, почти уткнувшись носом в чернявый затылок. Ему не хотелось выпрямляться, смотреть, что он сделал с мальчиком, но он знал, что должен проверить, есть кровь или нет. И привести себя в порядок: Исли чувствовал, что здорово замарался, причем мог сказать это не только о своем теле, выпачканном в масле, семени и дерьме. В тишине негромко хлопнула дверь: это убрался монах, чтобы сообщить, что дело сделано. Через мгновение слитный рев множества глоток сотряс воздух. Исли встал, испытывая странную слабость. Его знобило, как после боя, когда отпускает ярость и остается только пустота. Хотелось оказаться как можно дальше отсюда, от этой темной холодной спальни, тошнотворно пахнущей розовой водой, сладкая вонь которой наложилась на острые запахи мужского совокупления. Он разорвал одну из простыней и кое-как вытерся, чувствуя, что ему этого мало – хотелось вываляться в снегу, вымыться полностью, пемзой и мыльным корнем отскрести с себя Ригальдо, который, кажется, въелся ему под кожу. Исли завязал штаны, заправил рубаху и все-таки заставил себя посмотреть на постель. Ригальдо лежал на животе, нелепо разведя ноги, вытянувшийся и неподвижный, как мертвый. Исли наклонился к нему, но не успел дотронуться: тот, словно почуяв чужое присутствие, зашевелился, приподнялся и перекатился на спину. Его лицо мокро блестело в лунном свете, он двигался очень осторожно, будто одеревенев, а поменяв положение, шумно выдохнул. Лежа на спине, он согнул ноги, плотно сомкнув колени и подтянув к себе подушку, прижал ее к животу, и так в этой странной позе и замер. Исли видел его перекрещенные лодыжки, бледные ягодицы, и испачканные нечистотами ляжки, и зажатый между ногами вялый, сморщенный член. Крови вроде бы не было. Исли дернул к себе одеяла, но их было не вытащить из-под Ригальдо, и, подобрав с пола плащ, набросил мальчику на ноги. За дверью снова дружно расхохотались. Ригальдо отвернулся, прикрыл глаза. – Я все-таки позову лекаря с его снадобьями, – сказал Исли. На этот раз Ригальдо не стал протестовать. И, уже обогнув кровать, Исли услышал, как он два раза резко втянул в себя воздух и на одном дыхании произнес: – Я так хотел показать вам хижину на болотах. Я думал, может, там у меня хватит смелости вас поцеловать. Исли почувствовал, как теперь уже его щеки заливает жгучая краска. Он тоже этого хотел, проклятье. Если бы не хотел, ничего бы сейчас не было – Ригальдо уже давно бы перерезали горло. Исли вдруг со всей отчетливостью понял, на что похоже то, что он чувствует: на муки алчного человека, который сам себя обокрал. Он поискал взглядом кубок, но вспомнил, что в драке они все разнесли. «Мне надо напиться», – подумал Исли и решил, что именно этим и завершит свое брачное торжество. В дверь, безостановочно кланяясь, проник лекарь, присел на коленях возле постели и взял Ригальдо за руку, считая пульс, поцокал языком и покачал головой. А тот немного распрямил под плащом ноги и припечатал: – Наемником вы мне нравились больше, чем королем. Исли сжал зубы. – Тем хуже для вас, – сухо сказал он. – Потому что обвенчаны вы именно с королем. * В брачную ночь среди звезд развернулись зеленые ленты северного сияния, а это значило, что настала пора умилостивить старых богов. День церемонии был светлый и вьюжный, по болоту гуляла снежная заверть. Исли ждал на каменном мосту, чувствуя, как его сдувает к краю, и гнал от себя сравнения с дурным бродячим актером, которого вот-вот закидают навозными катяхами. На скалах, на почтительном расстоянии от моста, как морские гагары, торчали его подданные. Их было не меньше, чем собиралось поглазеть на королевский суд или на казнь. Сперва Исли не мог понять причины такого любопытства: позови его кто-то смотреть на однообразный ритуал, повторяющийся месяцами, годами и столетиями, да еще в такой собачий холод, он бы остался дома. Но хватило совсем немного времени, чтобы понять: центром всеобщего интереса была не «кровавая рана» в земле. Мишенью для чужих взглядов, конечно, служил Ригальдо. Он стоял в окружении стражи, запахнувшись в плащ, и смотрел строго перед собой, а на него пялились, перешептываясь и качая головами, потому что все, абсолютно все в королевстве знали: этот юноша провел ночь с новым королем. Ригальдо некуда было деться от шепота и взглядов, которые жалили не хуже, чем мороз. К чести его, он выглядел спокойным и равнодушным – насколько можно было понять по избитому лицу. Для совершения ритуала они с Исли приехали из замка бок о бок, не обменявшись ни единым словом, поскольку на негромкое приветствие мальчишка промолчал. От Исли не укрылась некоторая скованность, с которой он двигался, и то, как осторожно и неловко Ригальдо взбирался на лошадь, на которую прежде взлетал птицей. Но в седле он сидел с абсолютно прямой спиной. Что до его коронованного супруга, то Исли чувствовал себя отвратительно. Похмелье сжимало голову железными обручами, гуляло в теле гадкой липкой слабостью и тошнотворно ворочалось в желудке, и Исли знал, что виной этому не только перепой – его давило сожалением. Монахи и жрецы бубнили свои молитвы и клали поклоны, Исли ждал. Наконец все святоши опустились в снег на колени. Повисла томительная тишина. Исли достал свой кинжал и сделал разрез на ладони. Когда им рассказывали про обряд, Хебер встал на дыбы, услышав, что руки режут ножом, откованным из местной руды, взвыл: «Отравят лезвие! Не позволю!» – и Исли пришлось согласиться с побратимами. В захваченной тобой стране смотри в оба, чтобы не подослали убийц. Кровь плохо шла, наверное, из-за похмелья. Исли сжимал и разжимал кулак, держа руку над пропастью. Вопреки пересудам, он хотел проверить чертову трясину на сговорчивость. Капли неохотно сорвались с ладони и канули в красный провал внизу. Все ждали. Ничего не происходило. По курящейся паром поверхности красной ямы бежала рябь от поземки, раскачивались жухлые ягоды по краям. Исли вздохнул. Эта земля не любила его. Ну что ж, не судьба. Послышались торопливые голоса. Он обернулся – монахи пытались сдержать рвущуюся на мост стражу, которой вменили караулить высокородного пленника. Потому что Ригальдо уже шел по мосту. Сейчас он двигался удивительно легко – как в первый день их с Исли знакомства, когда тот смотрел, как невесомо Ригальдо ходит по болоту. Он поднимался по высокому изгибу моста, его одежду трепало ветром, но он ни разу не качнулся. Встав рядом с Исли, молча протянул руку. Левую, для пореза, как будто понимал, что кинжал в правую ему никто не вложит. Исли сам осторожно провел по его ладони черту. И услышал: – Режьте глубже. Покрасневшие глаза Ригальдо смотрели устало. Мальчик сухо поторопил его: – Давайте, на таком ветру кровь стынет. Отец всегда резал сильно. Я знаю, видел. Исли чиркнул сильнее. Порез мгновенно набух тяжелыми каплями, кровь весело побежала, прожигая глубокие точки в снегу. Исли ожидал, что Ригальдо вытянет руку над пропастью, но мальчик внезапно шагнул к нему ближе, тесно прижался и схватил за одежду. Второй рукой он намертво стиснул ладонь Исли, сцепил в замок пальцы, соединил саднящие порезы и наконец посмотрел в глаза. И, глядя на него такого, собранного и решительного, Исли со всей ясностью понял, что сейчас произойдет. «Он столкнет меня. А может, и сам прыгнет, зачем ему отдаваться страже на пытки и казнь. Он все это спланировал». И он бы не смог ничего сделать: они с Ригальдо стояли слишком близко, и ветер был сильным, а мост под ногами – скользким. Поэтому Исли был вынужден стоять, не шевелясь. Его вторая рука сжимала рукоять кинжала, но он понимал: даже заколотый, Ригальдо утянет его за собой. По их опущенным рукам текла кровь, много крови. Она бежала между сомкнутых пальцев и падала в провал. И впервые Исли услышал «голос трясины» – над болотом прокатился глухой раскатистый стон, похожий на то, как урчит голодная утроба. Эхо было такое жуткое, что все волосы на теле поднялись дыбом. Зрители ахнули. Провал внизу закрылся с мягко чмокнувшим звуком, словно облизнулась довольная гигантская пасть. Только что была красная снежная каша – и вот ничего не стало, только вполне невинное поле присыпанного снегом мха. Исли с трудом заставил себя отвести взгляд от этого места и посмотреть на Ригальдо, который по-прежнему держал его свободной рукой за грудки. Глаза у мальчишки были холодные и невыразительные. Он несколько долгих мгновений молчал, а потом отпустил Исли. Разлепил их склеенные, липкие руки, повернулся спиной и пошел по мосту. Его шатало, то ли от кровопотери, то ли с недосыпу. Исли догнал его и придержал за плечо, чтобы не сорвался. Ригальдо дернулся, сбрасывая его руку. Он даже не подумал зажать свою рану, и из пореза по-прежнему шла кровь, отмечая шаги на снегу. Исли махнул, чтобы жрецы поспешили с повязками. Кроме тех слов, оброненных мальчиком на мосту, он ничего больше не услышал от него в этот день. * Через неделю после свадьбы Ригальдо попытался бежать. Все эти дни он проходил такой тихий и понурый, что Исли всерьез опасался, как бы не стать до срока вдовцом. По замку поползли слухи: мальчишка сломался всего с одного раза, некрепким оказался королевский щенок. Воины Исли тишком шутили между собой: командир и государь заездил «химеру» до смерти. Как бы драгоценная кровь Норфлара не выхлебала чернил от тоски. Прилюдно шутить опасались: Исли травлю запретил. Надо быть совсем говном, чтобы так обращаться с человеком, с которым тебя поженили. Но за закрытыми дверьми и в галереях все равно шуршало, как эхо в колодце. Ригальдо, который взял манеру приходить в какую-нибудь галерею и неподвижно сидеть там, конечно, слышал эти шепотки. Исли его в эти дни не трогал – честно говоря, он плохо представлял, как должна складываться их семейная жизнь. Ему и не до того было – Вестфлар, его новое королевство, вел себя как любой младенец: вспучивался нерешенными проблемами, гремел угрозами и не давал родителю спать. Исли каждый день навещал своего «высокого пленника», но Ригальдо в его присутствии смотрел под ноги и отвечал только «да» и «нет», и Исли тоже не знал, о чем с ним теперь говорить. Всю эту кротость как рукой сняло, когда солдаты, сторожившие подземелье, изловили Ригальдо в пещере, как крысу – он пытался уйти знакомой дорогой, по руслу горной реки. Было ясно, что это не спонтанный порыв: принц оказался хорошо собран в дорогу и вооружен. Когда его окружили, на тюремщиков обрушился бурный поток ненависти. Рассказывали: Ригальдо дрался, как лев, а когда его все-таки скрутили – принялся орать, поливая конвоиров грязью. Когда его приволокли к Исли, тому тоже пришлось выслушать о себе много нелестного. Они находились в ставших весьма просторными покоях прежнего короля: Исли велел порубить и вынести отсюда громоздкую кровать с балдахином. Оглядываясь по сторонам, Ригальдо честил его грабителем и вором. Его глаза бешено сверкали, и помирать он явно не собирался. – А что так скромно, ваше величество? – спросил он, презрительно кривя губы. – Или вестфьордским королям более привычно спать в стойле, укрывшись попоной?.. Исли, дождавшись, пока за стражей закроются двери, скрестил руки на груди. – Нет, просто брезгую ложиться в постель после вашего батюшки, – честно ответил он. – Мало ли, чем он тут занимался, когда не расчленял подданных. Ригальдо сердито посмотрел на него, но, видимо, ему было нечего возразить. Поэтому он тряхнул волосами и с вызовом выпалил: – Я все равно убегу! – Попытайтесь, – Исли пожал плечами. – Кузнецы в городе уже получили заказ на крепкую решетку. Ее вмуруют в расщелину в скале, перегородив подземную реку. Теперь никто не войдет и не выйдет из замка этой дорогой. Ригальдо смотрел на него с перекошенным лицом. Это было даже приятно – видеть живое выражение после той постной рожи, которой он «радовал» Исли целую неделю. Мальчишка, очевидно, тяжело переживал свою неудачу, и ему требовалось выплеснуть обиду. Увидев в углу стойку с оружием, он просиял и бросился к ней. Исли не стал звать стражу. Он даже позволил Ригальдо вытащить первый попавшийся клинок, а сам отошел к постели и взял с нее свой меч. В таком полувоенном положении, в котором находилось его новое королевство, Исли не ложился спать без оружия под рукой. – Ригальдо, вы сильно себя переоцениваете, – сказал он с сожалением, плавно обходя мальчика. – Вы пока не настолько хороши, чтобы меня победить. – Если вы так говорите, значит, вы плохо учили меня, – тот вскинул подбородок и попятился, следя за движениями Исли. – Я сам виноват. Стоило попросить отца пригласить известного фехтовальщика, а не доверяться первому встречному бродяге. – Стоило, – кивнул Исли и отразил внезапную атаку. Мальчишка приложил изрядно сил, чтобы его заболтать. Все, чего он добился – того, что в Исли начали понемногу тлеть искры прежнего недоброго интереса. Уж больно раскрасневшийся Ригальдо был красив. Стража, конечно, ворвалась на лязг железа. Исли рыкнул, и солдаты неохотно убрались. Ригальдо еще несколько раз яростно налетал на Исли и разбивался о его оборону, как волна о камни, а потом Исли спровоцировал его обманной стойкой «ключ» и «закрутил». Ригальдо споткнулся о сбившийся ковер, Исли сделал ему подножку и, когда тот рухнул на пол, быстро разоружил. – Я предлагаю отправиться ужинать, – серьезно сказал он, протягивая Ригальдо руку, чтобы помочь ему подняться с пола. – Вместе, как и подобает обвенчанным супругам. Хватит уже таиться по углам и замышлять всякие глупости. Вам никуда не деться из Черного замка, так покажите, черт побери, его обитателям, что значит «королевское самообладание». Вместо ответа Ригальдо в него плюнул. Слюна попала Исли на щеку. Он медленно вытер ее: – Я смотрю, норфларским королям идут змеиные повадки: плеваться ядом и заползать в подземные норы при опасности. – Я не избегаю опасности, – хрипло сказал Ригальдо. – Хорошо, – кивнул Исли. – Значит, когда я, отужинав, поднимусь к вам в башню, вы встретите меня с твердым сердцем... как следует вымытый и смазанный маслом. Ригальдо отчаянно вспыхнул, потом побледнел, но Исли уже не слушал его протестов: он позвал стражу и приказал отвести принца в спальню, а сам отправился ужинать. Ел молча, не отвечая на шутки побратимов, и щедро прикладывался к вину. За столом сидели в теплых одеждах, едва ли не в шубах. Холод стоял неимоверный. Как здесь вообще выживают в такие морозы?.. К Ригальдо он в эту ночь так и не поднялся, и наградой ему стал исполненный пронзительно-чистой ненависти взгляд принца, когда они встретились на следующий день. А еще через три дня Ригальдо предпринял вторую попытку бегства, забравшись в телегу приехавшего в замок мясника, и когда его со смехом выволокли наружу – гляньте-ка, какая тут лисичка притворилась мертвой, – Исли засучил рукава и честно собрался отходить своего королевича ремнем. Но, едва представив, как зажимает между колен Ригальдо и задирает тунику над его белой спиной, он испытал такое, что из глаз чуть не посыпались искры. Вместо того, чтобы наброситься на супруга при всех, Исли сказал: – Идите к себе, ваше высочество. Ригальдо, помятый и изрядно замызганный от встречи с мясниковым товаром, дернул плечом и посмотрел недоверчиво. – Идите-идите, – подбодрил его Исли. Ночью он без предупреждения ввалился к Ригальдо. Тот читал у камина при тусклом свете углей – ему опять не оставили ни одной свечи. При виде Исли он вскочил на ноги, а на его лице отразились понимание и паника. Ригальдо явно хотел что-то сказать, пытался отойти в дальний угол, но Исли опередил его и мягко толкнул на постель. * Через пару недель Финиан произнес с каким-то тихим удивлением: – Живучий. А Исли, покосившись в его сторону, предупредил: – Не суй нос не в свое дело, – и побратим понятливо вздохнул. Хотел бы Исли тоже что-то понимать. Они брели через заснеженный двор. Мороз стоял лютый, даже дышать в разреженном, колком воздухе было тяжело. В темном ночном небе горели звезды, а из-за горизонта медленно струились холодные ленты зеленого сияния. В башне принца ярко светилось окно. Ригальдо не спал. Исли распорядился, чтобы ему вернули все, в чем он нуждался: свечи, письменные принадлежности, одежду – и разрешил проводить столько времени в замковой библиотеке, на конюшне и на королевской псарне, сколько тот сочтет нужным, и все равно постоянно чувствовал себя неуютно. Как человек, жертвующий церкви на новое алтарное покрывало, чтобы отмолить грех – и снова собирающийся нарушить свое обещание. У них с Ригальдо установились странные отношения. Днем они блюли вынужденное перемирие, и со стороны можно было бы наверняка вообразить, что между ними – понимание и забота: Ригальдо сидел рука об руку с Исли в тронном зале, присутствовал на заседаниях королевского суда, неизменно спускался к обеду и ужину. Всегда с прямой спиной, с бесстрастным выражением лица. Враги прежнего короля поутихли было, напуганные и удивленные таким явным затишьем, но только те, кто был далек от королевской опочивальни. Ночами между королем и принцем-консортом шла затяжная непримиримая битва, и Исли не знал, к чему это все приведет. Он ненавидел «химер», которых искусные мастерицы теперь вышивали на его «конском» флаге как знак объединения двух королевств. Львиная голова, думал Исли, символизирует яростное сопротивление Ригальдо, змея – коварство его рода. Козел... в козла неуклонно превращался сам Исли, оставаясь с ним наедине. В одну из ночей Ригальдо орал так отчаянно, что в опочивальню ворвался брат Константин. – Ваше величество, что вы делаете, вы же убьете его! – Отче, идите к черту! – с трудом выдохнул Исли. Он уже так устал, что даже не достало сил удивиться, куда смотрит сраная стража. – Если его высочество умрет, некому будет свершать ритуал... – Вон! – заорал Исли. – Лучше помолитесь, чтобы его высочество наконец-то кончил! Ригальдо под ним закрыл лицо руками. А проклятый монах попятился за арку – и в самом деле оттуда негромко забормотал. В этой их стыдной войне Исли никак не удавалось добиться победы: мало того, что мальчишка изматывал его – он каждый раз дрался, лягался и кусался, до последнего не сдавая свои рубежи, так что Исли ходил истерзанный и побитый, – кроме этого, Ригальдо противился всем попыткам доставить ему хоть какую-то радость. Так-то Исли довольно быстро научился скручивать его в бараний рог, втыкать лицом в одеяла и доводить себя до финала, и Ригальдо, лишенный возможности драться, вздыхал, постанывал и терпел. Но стоило Исли попытаться поцеловать его или протянуть руку к чувствительным местам – Ригальдо взвивался, как сумасшедший, и орал: «Нет-нет-нет!» Исли, наваливаясь, шептал ему в ухо: «Не дергайся, я сделаю тебе хорошо, дурачок», – но его чертов супруг мотал головой по одеялу и твердил «Нет, нет, нет», как будто прикосновения Исли терзали его. У Исли никогда не бывало такого чудовищного провала с женщинами. Они хотели его, а он отвечал им лаской, привычно-умело заставляя их млеть. Господь, да он никогда ни одну женщину не ударил. С Ригальдо у него ничего не получалось, и ночь за ночью Исли все больше ожесточался, чувствуя растущее отвращение к себе. Эта зима изрядно пошатнула в нем самоуважение. Монах больше никогда не врывался – берег свою шкуру, как разумный человек, – но повадился садиться под дверью в покои принца и кротко молиться. Услышав его в самый первый раз, Исли прервался и спросил Ригальдо: «Хочешь, отправлю его в темницу?», – а Ригальдо, задыхаясь, сказал: «Мне все равно, хоть весь замок сюда позовите», – и Исли из обиды и вредности не стал гнать монаха. Вторым человеком, прижившимся в северной башне, был лекарь Абу Али: беглец из южного царства, он забрался на север, в надежде, что здесь его не достанут шпионы мстительного халифа. Поговорив с ним однажды, Исли был впечатлен как его умениями, намного превосходящими способности местного врача, так и витиеватой нитью южной судьбы. Он предложил лекарю остаться в замке, посулив ему больше, чем тот мог бы заработать в городе, Абу Али подумал – и остался. С тех пор он одинаково хорошо лечил и слуг, и стражу, и дворян, тихонько писал свой трактат «О распознавании ста тридцати болезней по пульсу» и, ничего не спрашивая, готовил для принца какие-то мази и настойки. С Ригальдо он обходился неизменно почтительно – так, как никто в Черном замке, – но Исли не раз видел, как он выходит из его покоев странно задумчивый и удивленный. Все это было тяжело, и неправильно, и совсем не похоже на то, как Исли в молодости представлял свою семейную жизнь. Однажды он спросил у Абу Али, чудовищно перевирая слова: правда ли, что у южного владыки все наложники – мужчины, а жены – женщины? И как он тогда с ними всеми справляется? Тот посмотрел на него с удивлением, а потом так же криво сказал на всеобщем: у нас считается, что попасть в гарем – большая честь. Исли подумал, что надо накрепко запомнить: никогда не пытаться захватить халифат. А то еще победишь, и придется перенимать местные обычаи, а ему хватало и одного юного мужа, с которым они медленно и верно загоняли друг друга в гроб. Но никого из побратимов эта его странная брачная жизнь не касалась, поэтому Финиан не должен был даже на нее намекать. * Прошли самая длинная ночь и бурный праздник с неумеренными возлияниями, ворожбой и плясками. Колесо года повернулось, и, когда из замка убрали падуб и омелу, потянулись долгие вьюжные дни ожидания солнца. Было так холодно, что казалось, будто вся жизнь в королевстве замерзла. Лучше бы это было так: Исли точно знал, что жизнь в Вестфларе кипит. В восточных областях начался голод, верный спутник холодов – как следствие, все чаще летели жалобы на грабежи и разбой. На западе тоже вдруг объявился лихой самозванец, объявивший себя побочным норфларским принцем. Ригальдо, с которого Исли на всякий случай пришел спрашивать ответа, презрительно фыркнул и сказал: «Ложь. В моем роду у мужчины может быть только один потомок. Это всегда мальчик. Нет никаких других детей, ни братьев, ни сестер». Исли изрядно удивился, но семейное королевское древо Норфлара наглядно демонстрировало: один отец, один сын, и так на протяжении семи поколений. Антейн предположил, что, может, девочек давили в колыбели, хотя зачем бы – девочки нужны, чтобы заключать союзы и становиться королевами. Ригальдо на это невежливо повернулся к побратиму Исли спиной. Самозванца удалось изловить и четвертовать за измену. На некоторое время вроде бы стало тихо, а следом вдруг грянула другая беда: в соседнем благополучном Истхейме вспыхнула кровавая лихорадка. Через границу потянулись беженцы, подгоняемые страхом. Исли распорядился поставить у подножья юго-восточной гряды заградительные кордоны и отдал лучникам приказ стрелять во всех, кто откажется поворачивать обратно. – Нам здесь не нужна болезнь, – твердо сказал он на совете. Магистр Серого ордена был недоволен. – Все знают, что эпидемии – бич Божий. Если истхеймцы прогневили богов, у них есть только один путь спастись – припасть к святыням в нашем новом аббатстве. На наше королевство болезнь не распространится. Абу Али считал по-другому: – Болезнь распространяется с фекалиями больных, которые попадают в воду и отравляют колодцы. – Вы поняли, – твердо сказал Исли. – Стрелять во всех, кто откажется отступить, и сжигать трупы. Не успело затихнуть эхо заунывных колоколов и молений, как прямо под самым носом у Исли случилась новая напасть. Однажды вечером подъемник в ближайшей горной шахте, славящейся добычей руды, вернулся пустым. Напрасно работники выкликали своих товарищей внизу – ответом им была тишина. Спустившись вниз, они не нашли ни одной живой души – только обильно залитые кровью стропила, обрывки одежды и перевернутые тачки с породой. За два дня до этого новая штольня соединилась с трещиной в скале, в которой, по счастью, не оказалось рудничного газа, зато отчетливо ощущался ток воздуха, как будто дальше находилась пещера. – И что мне делать? – спросил Исли у своего совета, выслушав причитания вдов и сирот и допросив распорядителя шахты. – Куда они все подевались? – Должно быть, передрались за наживу и поубивали друг друга, – не очень уверенно предположил норфларский граф. – А где тела? – Их разрубили и сожгли в печи... – Засыпали землей... – Преступники ушли через пещеру... – И сколько их было, если они положили всех сразу? – не верил Исли. – Прямо какая-то шайка кровожадных гномов у нас тут! Распорядитель стоял перед ним, бледный, как известь, и только блеял: надо, мол, заложить штольню. – Штольню надо закрыть, – подтвердил в тот же вечер Ригальдо. Он пришел в королевские покои сам. Исли этому очень удивился. Ригальдо стоял перед ним решительный и хмурый и прижимал к груди какие-то листы. – Что там у вас? – спросил Исли. – Давайте посмотрим. – Вот, – Ригальдо тыкал в разложенные листы. – Это «История горного дела в норфларских высотах». А это обрывки записанных монахами легенд. Смотрите: такое уже случалось. В этих, вот этих и этих местностях... Я знаю, я слышал истории об этом, когда был совсем мал. – И кто виновник, по-вашему? Выслушав Ригальдо, Исли расхохотался. – Гигантские мокрицы? Серьезно? – Сколопендры. Они перемещаются через трещины в породе и ползают довольно далеко, – твердо сказал Ригальдо. – Я же вам говорил. Это потомки того самого первого полубога, окаянное племя... – Ригальдо, идите, – вздохнул Исли. – У меня нет времени на сказки, которыми норфларцы пугают своих детей. – Как хотите, – мальчик посмотрел на него свысока. Это было не трудно, потому что Исли сидел. – Но, независимо от того, верите вы в них или нет, они все существуют. И огромные белые пиявки на дне самых ледяных подземных озер, и слепые рыбы с клыками, и безглазые пауки... – И гномы? – полушутливо спросил Исли, которого вдруг пробрал холодок, потому что Ригальдо говорил с большим убеждением. И хотя Исли не боялся ни слепых пиявок, ни клыкастых пауков, ему стало неуютно: подумалось, что Ригальдо так бежит в эти фантазии от своей жизни «высокого пленника». Ну, и от него самого, конечно. – И гномы, – отрезал Ригальдо и вышел. Исли думал. Он спускался в шахты, разговаривал с рудокопами и в конце концов приказал завалить штольню. Хебер, которого он до этого сделал мастером над горным делом, стучал кулаком по столу и ревел. Исли был непреклонен. Ему подсказали: в некоторых пещерах выделяется газ, который сводит с ума. Люди видят гигантских пауков, чудовищ с щупальцами или призраков, которые зовут их за собой, и бесследно пропадают в шахтах или же убивают друг друга. Так тоже бывает. Государевы дела немного отвлекли его от сложностей на любовном фронте – те как-то на время поблекли и потеряли для Исли свою остроту. Он все так же входил раз в неделю к Ригальдо, пользуясь своим правом, тот все так же оказывал отпор. И однажды понимание того, во что же он превратил свою жизнь, шарахнуло по Исли, как падает на землю небесный огонь, оставляя вместо леса со зверьем выжженное поле и воронку, полную пепла и расплавившейся земли. * Это случилось во второй месяц зимы, очень холодной ночью, когда казалось, что даже звезды примерзли к небу – не отдерешь. В покоях принца было, напротив, жарко и очень душно, пахло сгоревшими поленьями – слуги хорошо постарались, камин полыхал, как адский костер. У Исли по вискам и под волосами струился пот, рубаха прилипла к спине, но сейчас он просто не мог ничего с этим сделать – не тогда, когда его член был в Ригальдо, а руки сжимали крепкий зад. Перед этим они снова подрались. Исли получил в ухо крепким кулаком, а сам, озлившись, надавал своему дорогому супругу пощечин так, что у того щеки запылали, как алые зимние яблоки. Потом была непродолжительная схватка, в которой победил тот, кто тяжелее и сильнее, а потом Исли нагнул Ригальдо над кроватью и, наскоро смазав себя, вошел. Он трахал королевича размашисто, не щадя и толком не раздев, только задрав ему на голову рубаху. Им обоим было неудобно и жарко. Спина Ригальдо лоснилась от пота, на пояснице блестели капли. За дверью бормотал серый монах. Исли привычно насаживал Ригальдо на себя и почему-то думал больше о жалобах сенешаля, о том, что воины-вестфьордцы жрут, как захватчики, и что надо ввести в замке жесткую экономию, чтобы дотянуть на имеющихся припасах до весны... Ригальдо вдруг издал странный звук, и Исли отвлекся от своих королевских дум в пользу более насущного. И изумился до того, что даже перестал двигаться. Стоящий на четвереньках Ригальдо в этот раз вовсе не терпел, сцепив зубы. Заведя руку под живот, он резкими частыми движениями дрочил себе и при этом дышал с короткими злыми всхлипами. Исли, как зачарованный, смотрел, как ходит его рука, а Ригальдо, почувствовав, что он остановился, сжался на члене, напрягся и вдруг подался бедрами назад. Ладони у Исли повлажнели от волнения, заскользили по его коже, он навалился Ригальдо на спину и обхватил одной рукой поперек груди, а другой накрыл его кулак. Пальцы коснулись упругой набухшей головки, гладкой и влажной, и Исли приоткрыл рот: мальчик правда был возбужден, он пытался добиться удовлетворения, и Исли сжал толкнувшуюся ему в ладонь плоть. Ригальдо замер, а потом коротко, беспомощно застонал. На пальцы Исли толчками выплескивалось теплое липкое семя, а он едва дышал, забыв даже про себя, про свой стоящий член. А дальше случилось то, чего он не ожидал. Ригальдо опустил голову. Посмотрел на испачканное одеяло под собой. И хрипло засмеялся, все громче и громче, каким-то неестественным рваным смехом. Он даже не заметил, что Исли вышел из него – так и продолжал хохотать, и глаза у него были совершенно безумные. Исли встряхнул его, потом дал пощечину. Ничего из этого не возымело действия, и Исли наконец испугался по-настоящему. Ригальдо выглядел потерявшим рассудок. За стеной бормотал упрямый монах. И, глубоко вдохнув, Исли прошел к двери, как был – разгоряченный, в растрепанной и сбившейся одежде, с не заправленным в штаны хозяйством, – и сделал то, что уже давно было нужно: спустил брата Константина с лестницы. Потом он вернулся к Ригальдо, прижал к себе его мокрую голову и принялся укачивать. Тот содрогался всем телом, отпихивал Исли, и далеко не сразу удалось добиться от него хоть какой-то членораздельной речи. – Я не хочу, – задыхаясь, сказал Ригальдо. – Не хочу, чтобы так... Исли его понимал. То, что происходило между ними все это время, и правда могло свести с ума кого угодно. Вся грязь, вся мерзость того, как он поступал с этим мальчиком, вдруг собралась, вскипела и выплеснулась, как это насильно выдавленное семя, испачкавшее его руку. Исли прижался лбом к темени Ригальдо и сказал: – Значит, не будем.