Видит

Санеми ощущает, как чужой взгляд влажных глаз скользит по его огрубевшей, испещренной шрамами коже, как верткий язык брата собирает почти что капающую слюну с пухлых губ, как мелкие, по сравнению с его собственными, руки тянутся в горячечном и неосознанном желании огладить края новой раны. Генья хочет ему помочь. Генья просто его хочет. — Б-брат, позволь тебя перевязать, — и голос хриплый-хриплый, срывающийся на фальцет под конец, и Санеми думает сперва, что ослышался, что его, как минимум, хотят переебать. Во всех смыслах и подтекстах. — Отъебись уже, а. Он не просит и не спрашивает, он устало выдыхает, проглатывая набившее оскомину имя, которое произнести не может себе позволить. У него нет семьи, нет брата. Своими же руками всё похерил, а младшенький до сих пор в рот заглядывает. Вот только там не обожание вкупе с уважением плещется на дне зрачков, а конкретное и жгучее ж е л а н и е. Санеми, может, и бестактный, и бесчувственный, и даже (не)много заебанный до кратких рубленных фраз и бесцеремонного рукоприкладства, но Санеми точно не глупый. Он же видит. А Генья себя, кажется, в упор не замечает, не контролирует. Привык брать чужое и упиваться до последнего кусочка. — Брат? — Хули ты такой тупой? Нахуй иди, я сказал. Молится про себя, чтобы младший послушался и свалил по добру, по здорову, пока слишком поздно не стало. Санеми же, сука, видит. Видит дергающийся от частого сглатывания кадык, дрожащие кончики пальцев в сантиметрах от себя, блестящую слюной каемку зубов в блядски приоткрытом рту, крепкие и напряженные бедра, за которые можно удобно ухватиться до синяков, ключицы, что хочется прикусить. И Санеми готов поспорить, что выглядит со стороны точно так же.