Полярная звезда

For what it's worth Come on lay with me Cause I'm on fire For what it's worth I tear the sun in three To light up your eyes

      Горло царапнуло ещё в «Сапсане», но навалившаяся за прошедшие дни усталость вкупе с отголосками вчерашней пьянки не дала толком задуматься, что надо было хоть пресловутый «Стрепсилс» зацепить в привокзальной аптеке. А может быть даже попросить лекарство у любезно улыбающейся проводницы вагона бизнес-класса. Толку-то теперь развивать мысли из области если бы да кабы…       Он не додумался написать всё обо всем в жизни знающей Женьке и спросить, есть ли у него в домашней аптечке подходящие по случаю таблетки, и, конечно, проигнорировал круглосуточную аптеку на углу своего дома, по опыту рассчитав, что количество принятого алкоголя должно обезопасить его организм от любых возможных микробов.       Срубило мгновенно. Завалившись в квартиру, окончательно расклеившийся Мирон сумел лишь стянуть дорожные шмотки и, не размениваясь на душ, рухнуть в постель, казавшуюся сейчас самым лучшим местом на земле.

—

      Проснувшись среди ночи, Слава почувствовал удушающий жар и поспешил выпутаться из одеяла. Он дышал тяжело с присвистом, на висках и шее неприятно ощущались капельки пота, но при этом каких-то других признаков теоретически начинающейся простуды в наличии не наблюдалось. Расфокусировано взглянув на часы, Карелин тряхнул головой и, стараясь не потревожить кота, развалившегося на соседней половине постели, решил перекурить.       Сентябрь благодаря очередному скандинавскому циклону выдался холодным и противным, больше похожим на начало ноября. Мерзкая морось косого дождя оседала на стёклах и подоконнике, залетала в распахнутую форточку, посылая озноб на обнажённый торс. Он затянулся и, докурив до фильтра, ловким движением отправив бычок в темноту раннего утра, прислонился лбом к холодному стеклу, выдохнул. Метка, в последние месяцы всё меньше напоминавшая о себе, с самого вечера пульсировала болезненно, не давая расслабиться. Покой, учитывая шиложопость его родственной души, блядь, Карелину только снился. Промелькнула мысль дёрнуть рюмашку или свернуть косячок из удачно подогнанной Ванькой травушки, но на периферии сознания он уже прекрасно понимал, что ни то, ни другое, не поможет.       Выкурив ещё одну сигарету, Славка щёлкнул кнопкой чайника и, включив подсветку, полез за огромной стеклянной кружкой, простецкой и бестолковой, но полученной в подарок от важного человека, поэтому быстро ставшей любимой.       Он выпил чая, насыпал Филе, пришедшему из спальни, сухого корма, поменял воду в миске, закинул полотенца в стирку… Снова вернулся в постель, но сон не шёл категорически. Татуировка, до этого ровно тянувшая, начала пульсировать с новой силой, распространяя ноющую, тупую боль, отдающую одновременно в предплечье и за лопаткой. Что-то было чертовски не так, и это тревожило. Устав от безнадёжной и бесполезной борьбы с самим собой, Слава, прекрасно понимая что на дворе ночь и особо не надеясь на внятный результат, нащупал под подушкой телефон, но, набрав заученный номер, ожидаемо услышал лишь просьбу оставить сообщение на автоответчике. Маленькая стрелка часов подползала к цифре четыре, и, решив, что можно пару часов позалипать в планшет (глядишь, срубит в процессе), Карелин поставил будильник на восемь утра, припоминая, в какой из ящиков комода спрятаны запасные ключи.

—

      Мирон барахтался в сонном ознобном небытии, обмотавшись тёплым одеялом в тщетной надежде согреться, пытался усилием воли игнорировать боль, раскалывающую виски, а также болезненно саднящее горло. Получалось не ахти, но сил не было даже сходить поссать, не то что залезть в шкаф за вторым одеялом. Глаза, линзы из которых он не вынимал больше трёх дней, нещадно чесались и слезились. Собрав последние силы, Окси вытащил тончайшие гидрогелевые сферы, от чего ощущение песка только усилилось, но сейчас ему особо не до капризов. Снять сумел — уже успех. Балансируя на грани яви, Фёдоров подумал, что можно было бы на ощупь, не открывая глаз, набрать кого-то из ребят, Ваньку или Илью, но вспомнил, что так и не поставил телефон на зарядку, а значит, Женька точно потеряет его к завтрашнему вечеру и примчится на разведку. Целый день придётся валяться одному, ведь даже при хорошем раскладе помощь придёт не раньше завтрашнего полудня. Порадоваться мыслям о не шибко оперативном «спасении» Окси толком не успел, мгновенно провалился в тяжёлый, липкий сон.       Сквозь дрёму Фёдоров кажется слышал, как повернулся ключ в замке, и даже хотел было подать голос, обозначив свое местоположение, но получился только хриплый стон. Совсем скоро рядом раздались тихие тяжёлые шаги, кровать чуть прогнулась, и прохладные губы коснулись лба, затем аккуратно прошлись по скулам, оставив лёгкие мазки на носу и подбородке. За губами пришло ощущение поглаживания. Движения были знакомыми, уверенными, пальцы шершавыми и наверняка пахли сигаретами. Заложенный нос не спешил передавать обонятельные характеристики. Бережные прикосновения стылых пальцев приносили ласковую, уютную прохладу, разгоняя горячечное марево температуры. — Мироша, кукуха ты ёбаная, вот хули валялся на асфальте, — прошуршал знакомый шёпот.       Рта коснулись чуть обветренные, но всё равно мягкие губы. Фёдоров тихо простонал, подспудно подумав, какие прихотливые, однако, побочки у жара. Он безусловно узнал голос и прикосновения и до смешного был счастлив на секунду поверить, что Славка и правда приехал. «Возможно, ради его прикосновений и стоило подхватить эту херню», — подумал Мирон.       Впервые за последние полтора месяца метка Мирона перестала болеть.

—

      Они поругались на ровном месте, но, как взрослые и цивилизованные люди, просто помириться и оставить глупую ссору в прошлом не могли. Ни один, ни другой на уступки идти не желал. Мирон орал, что Слава охуел писать текста Сатиру, и сам он нихера не тру, коли рубит бабло на гострайте делбикам всяким и всех онлайн казино разом. Слава настаивал, что Мирон заебал со своими дохуя активными политическими позициями и вечным желанием подстелить везде соломку.       Из чего данный скандал вырос, наверное, ни один бы так и не вспомнил, но дверь, которой от души шарахнул Карелин, скорее всего не пропустила контрольное благословение Фёдорова. Мирон, словно ревнивая жёнушка, вопил в след уже ушедшему Карелину: «Пиздуй-пиздуй! Я тебе ещё покажу, кто «проёб свой огонь». Да пошёл ты нахуй, со своими лояльными политическими взглядами и ёбаной постиронией».       Извиняться, естественно, ни один, ни второй не собирались. Конечно, по пьяной лавочке оба хотели набрать или написать, в их отношениях это же классика: один набухивается до потери пульса и заваливается прямо в квартиру ко второму. Там, естественно, происходит озарение-примирение, после которого Славка судорожно сжимает Мирона в объятиях, шепча пошлую и неимоверно нежную дребедень в ухо притулившего еврейский нос под карелинским подбородком Оксимирона. Прекрасно ведь знают, что оба хороши, и могли бы уже научиться применять это знание на практике, но, как дети малые, упрямые и капризные, мотают друг другу нервы и кишки на рёбра, закрываются друг от друга, заставляя метки болезненно жечься.       Мирон знает, что Слава не одобряет и никогда не одобрит. Вовсе не из лояльности к правящей партии и не из мнимого антагонизма андеграундной злой собаки. Слава никогда не скажет этого вслух, но он бы остался вполне доволен, пиши Оксимирон о себе и про себя ещё миллион сто пятьдесят тысяч треков и штампуй новеньких Микси на фрешке, продавай шмот, коммерциализируй творчество, похер. Всё потому что для Славы Машнова, парня, у которого на груди татуха «Че-как, Хабаровск», Оксимирон — оппонент, действующее лицо на сцене. Славе Машнову гораздо важнее Мирон Фёдоров. Его настроение, внешний вид, внутренне мироощущение, состояние здоровья, и как на нём, на этом самом здоровье, отражается новый виток активной политической ебании новоиспечённого декабриста. Но Слава об этом старательно молчит. И Мирон делает то, что считает нужным, хотя иногда задумывается, запрети ему Слава открыто и ультимативно, пошёл бы на уступки? Умерил бы уровень пресловутой общественной активности?       Он-то знает честный ответ (да) и премного благодарен Машнову за его молчание. Потому что он бы не смог долго сопротивляться.

—

— Жень, привет, это Слава Карелин, который Гнойный, есть минутка?       По утрам в будние дни Евгения Муродшоева обычно крайне бодра и собрана, как эффективный менеджер и дисциплинированный человек, она старается придерживаться хоть какого-то режима и приезжать в офис чуть раньше начала рабочего дня. Её сложно удивить и озадачить, она последовательна, адекватна и очень умна, но вот сейчас и наступает пресловутый ступор. Единственная связная мысль выстраивает цепочку Мирон-метка-Слава. Суровый менеджер Оксимирона, припомнив, что не слышала подопечного со вчерашнего дня включается в разговор, не размениваясь на вежливость: — Что с Мироном?! — Я не знаю. Он бледный, горячий, не просыпается, дышит тяжело. Предполагаю, простыл или поймал вирус, сейчас-самый сезон. У него есть какой-то личный врач или специальная страховка на такой случай? Думаю, просто набрать ноль три не вариант?       Девушка вздыхает одновременно облегчённо (всё оказалось не так плохо, как могло бы быть) и даже немного радостно (Слава и правда не глупый парень, понимает, что к чему). — Да, ты прав, конечно, у нас есть контракт с одной из Питерских клиник. Я продиктую тебе номер договора и телефон, вызови врача. Он у тебя? Куда мне подвезти документы? — Вообще-то я у него, — уже более спокойно выдыхает Слава.       В трубке повисает тишина. Карелину кажется, что он сквозь трубку слышит движение метафорических шестеренок в Жениной голове. — Но как ты к нему попал? Запасные ключи только у меня и Ваньки! Не говори мне, что он не закрыл входную дверь! Такое уже однажды случалось и это был действительно пиздец, потому что… — Успокойся, у меня есть свой комплект, — перебивает Карелин. Он понимает, что звучит невежливо, но на долгую дискуссию сейчас не способен. Ни в тот момент, когда его соулмейт дышит с присвистом, постанывая и, не просыпаясь, зябко кутается в тёплое одеяло.       Женя вновь мгновенно замолкает на полуслове и в ответ только хмыкает. Мнётся, но спрашивает: — Он сам дал тебе ключи, да? — О Господи, Женя, ну ты же всерьёз не думаешь, что у Мирона что-то можно стащить или забрать силой? — Но мы думали, вы не… в смысле мы не думали о том, что вы… — Нет, мы не вместе. — Но ключи тебе дал. — Я приезжал поливать цветочки. — У Мирона нет растений в квартире, — тянет она и, подумав, решается. — Он молчит, Слав. Мы ничего не знаем. В смысле, извини, я имела ввиду не то, что сказала. Мы знаем о метке, о том, что вы общаетесь, но остальное нет. Мирон никогда не упоминал, что вы хотя бы проводите время вместе. Но я своими глазами видела, — у него твоя фотография на рабочем столе айфона.       Женя вздыхает. Женя наверное там даже отводит глаза. Всё правильно, она «родственник со стороны Мирона», она совершенно точно не должна сдавать явки-пароли, но сейчас речь идёт о здоровье и безопасности её близкого друга и ничего другого, кроме неловких попыток наладить коммуникацию не остаётся.       Слава понимает, отчего Жене сейчас так неловко. Они не скрывали, но и никогда не выносили на люди, не делали заявлений, только глупости отмачивали. Даже те, кто знал и видел Окси и Гнойного вместе, предпочитали не заострять внимания, и сейчас девушке, наверное, кажется, что Карелину должно быть некомфортно. Но это не так. Он никогда не стыдился ни связи с мужчиной, ни того, кем этот мужчина является. — Всё хорошо. Не стоит извиняться. Просто приезжай, — говорит он спокойно. — Конечно. Я скоро буду.

—

      Мирон чувствует слабость и как кто-то снимает с него майку, переворачивает сначала на бок, потом на живот, обтирая торс влажным и сухим полотенцами, снова набрасывает сверху одеяло. Ему хочется позвать Славу, вновь почувствовать его пальцы, ласковые прикосновения губ. Но удушливые волны жара накатывают вновь.       Спустя какое-то время приходят ощущения лёгкой качки, и он понимает, что кто-то тормошит его за плечо. Слышит, как знакомый голос зовёт по имени и из последних сил заставляет себя открыть глаза.       Женька, склонившаяся над ним, в этот раз спасибо не рыдает, но вместо этого сразу же бросается обнимать его, ласково выговаривая за халатное обращение со своим здоровьем. Фёдорову становится чуть легче, пока только морально, однако, это уже немало.       Со стороны прихожей раздаётся звук открывающейся двери, хлопок, приглушённый разговор и журчание воды из ванной. — Слава приехал, позвонил мне, вызвал врача, — тихо говорит девушка, медленно отстраняясь от Окси.       Он кивает, и всем своим видом показывает покорность, типа «врач так врач, лады, давай лечиться», берёт её за руку и чуть слышно спрашивает: — Слава?       Женя, исключительно благодаря долгому общению с Мироном, без лишних слов понимает сакральный смысл его вопроса. — Сказал, что останется, пока ты не поправишься. Не переживай.       В спальню заходит доктор и последующие пятнадцать минут Мирона вертят, как куклу, изучают вдоль и поперёк, врач смотрит горло, трогает лимфоузлы, слушает фонендоскопом грудную клетку и спину, светит в глаза, уточняет насчёт линз, аллергии, понятливо кивает, когда на вопросы об общем состоянии здоровья пациента вместо него самого отвечает Женя. Наконец, оставив порядком утомившегося больного в покое, эскулап и помощница Мирона выходят из комнаты, обсуждая курс лечения и предварительный диагноз. Фёдоров слышит их разговор, словно через слой ваты. Глаза всё ещё немного режет, но это скорее от температуры, чем от света тусклого осеннего дня. Откинувшись на подушку, он снова проваливается в небытие.

—

      Карелин внимательно слушает все наставления, с благодарностью принимая советы о схеме приёма лекарств, тёплом питье, полосканиях для горла и даже не дергается, когда айболит произносит словосочетание «куриный бульон». Рядом с ним Женя быстро конспектирует названия лекарств в планшете, и они, кажется, похожи на всклоченных беспокойных родителей пятилетки, принёсшего из садика вирусную инфекцию.       Проводив доктора, они разделяются: Слава, подхватив телефон со списками лекарств и продуктов, впрыгивает в кроссовки и обещает вернуться не позже чем через час, благо в районе, где живет Мирон, есть несколько крупных супермаркетов шаговой доступности. Женя просит не торопиться, обещает следить за Мироном, и компрессом, и всем-всем-всем, а ещё напоминает, что нужно купить линзы.

—

      Мирон чувствует лёгкий толчок в плечо и, ещё не открыв глаза, ощущает присутствие вовсе не постороннее. Кто-то очень знакомый, родной, осторожно приподнимает его, подкладывая под голову ещё одну подушку, прижимая к себе чуть дольше, чем нужно. Он пытается открыть глаза, но не может, кажется, у него просто нет сил. Тёплые пальцы очерчивают скулы, лёгкий шёпот достигает слуха: — Отдыхай, Мирош. Я провожу Евгению и скоро вернусь.       Его бережно кладут обратно, укутывая вторым одеялом ноги, и оставляют на время в тишине и покое.       Слава, прикрыв дверь в спальню, идёт вслед за Женей до лестничной площадки и, вызвав лифт, клятвенно обещает звонить и писать в любое время дня и ночи, если «вдруг что-то понадобится».       Затем он направляется на кухню, где хладнокровно разделывает охлаждённую куриную тушку, отделяя грудку, спинку и крылышки для бульона, остальное убирает в холодильник. Пока варится суп, Карелин заваривает грудной сбор и, сверившись с инструкцией, выдавливает несколько таблеток из блистера.       Мирон слышит, как открывается дверь. На прикроватную тумбочку с характерным звуком опускается что-то керамическое, постель с краю проминается под весом чьего-то, слишком большого для Женьки, тела.       Он чувствует лёгкое поглаживание по скуле и все оставшиеся у него силы тратит на то, чтобы не начать тереться щекой о гладящие пальцы. — Мирош, — зовут его словно через три слоя ваты, — слышишь меня, просыпайся. Нужно покушать и выпить лекарства.       Он послушно разлепляет веки и прямо перед собой видит зелёные кошачьи глазища и скуластое лицо Славки. Мирон прекрасно понимает, что не должен, что нужно держать себя в руках, но организм ведёт себя, как считает нужным. Сделав над собой усилие, он приподнимается на локтях и буквально укладывает свой подбородок Карелину на плечо. Хватательный рефлекс у Гнойного, прямо как у мартышки, великолепно развит. Поэтому нет ничего удивительного в том, насколько ловко и быстро Слава успевает подхватить расслабленное горячее тело, повисшее на нём. — Ты приехал, — хрипит Мирон, и это утверждение не требует никаких дополнительных слов. Это звучит сразу и как претензия, и как упрёк, и как признание. — Я приехал, и вызвал врача и Женю, и сварил тебе бульон. Из мертвой, бережно охлаждённой фермерской курицы. Я твой герой, Авэ мне. Давай-ка потихонечку расцепимся, и я волью в тебя хоть сколько-то ложек, — спокойным голосом произносит Карелин.       И Мирон не сопротивляется. Послушно ест суп, глотает таблетки, сморкается и даёт растереть спину и грудь пахучей мазью «Доктор Мом». Позволяет Славе вновь сменить майку и нацепить на его ноги шерстяные носки. Утомлённый такими простыми манипуляциями, Фёдоров опускается на подушку и моментально проваливается в сон.       Он просыпается среди ночи от невыносимого жара и не сразу понимает, что гранитная тяжесть в груди стала меньше, горло уже не скребёт, а нос хоть и не полностью, но на троечку вполне себе дышит. По крайней мере не приходится спать, хватая воздух, как рыба, ртом. Мирон хочет пошевелиться, чтобы хоть чуть размять затёкшее тело, но тут-то как раз понимает, отчего ему настолько жарко. На соседней половине постели, прильнув к его спине на манер большой ложки, лежит Слава. Его левая рука перекинута через талию Окси, правая лежит над головой. Дыхание у Славы глубокое, ровное.       Мирон с нежностью думает, что Карелин, несмотря на ссору, всё равно сорвался к нему и, видимо, порядком умаялся за день. Ему совсем не хочется тормошить Славку, но естественные потребности организма не оставляют выбора. С максимальной осторожностью Мирон пытается выбраться из железной хватки соулмейта, но тот лишь сильнее прижимает своё носатое сокровище к груди. Собрав все имеющиеся силы, он предпринимает попытку быстро вынырнуть из-под обнимающей руки, но в этот момент происходят две вещи: задницей Мирон проезжается по промежности Славы, чувствуя его стояк, а сам Слава в ответ на энергичное движение Мироновой задницы протяжно стонет и открывает сонные зелёные глаза.       Скудного света ночника достаточно, чтобы увидеть красные змейки сосудов и понять, насколько Карелин и правда устал. Но как бы сильно ни был вымотан Слава, на проснувшегося Мирона он реагирует сразу. Приподнимается на локте, тихо уточняя: — Мирош, ты чего? Плохо? Воды?       Окси отрицательно мотает головой и просит хриплым шепотом: — Помоги встать.       Слава быстро, но осторожно поднимает Окси с постели, выпрастывая его из спутанного в ногах дополнительно одеяла и, подхватив за талию, буквально навешивает на себя, закинув руку Фёдорова себе на шею. Мирон не сопротивляется. Он на мгновение замирает так, прислонившись головой к груди Карелина, и его сознание омывает волной щемящей тоскливой нежности. Как он вообще мог без этого чучела прожить два месяца. Не слыша голоса, не чувствуя рук, не ощущая под ладонью сердцебиения предназначенного ему человека. Он глубоко вдыхает тёплый терпкий запах Славиной кожи и осторожно касается их татуировки, расположенной напротив сердца, губами. Это всё, на что сейчас способен ослабленный организм, но Карелин прекрасно понимает и ощущает каждую эмоцию своего соулмейта. Он ласково гладит ладонями плечи и спину Мирона, выдыхает. — Проснулся среди ночи, всё болит, нос не дышит, метка тянет, а ты вне зоны доступа. Мне физически стало плохо, еле утра смог дождаться, так испугался, что ты лапки свои имперские склеишь. И приехал и хочу, чтоб ты знал, так будет всегда. Несмотря ни на что. А ты тут звал меня, пока спал. Вот как у нас с тобой всё наглухо запущено.       Мирон кивает. Он много чего передумал за эти два месяца. Они, конечно, могут жениться, как это сделал Слава, или разъехаться по разным городам, оборвав общение, но их взаимное притяжение и эмоциональная связь, оформившаяся едва ли не с первого взгляда, уже никуда не денется. Плавали — знают. Были и ссоры, и скандалы, и совместная жизнь, и длительные расставания, а связь не истончилась, окрепла только. Эмоции приходилось жёстко контролировать, потом дозировать, потом наоборот, транслировать. Они учились жить с тем подарочком, что подкинула им вселенная, старались, пытались. И спустя несколько лет всё-таки приняли друг друга, со всеми заёбами и обстоятельствами, составляя теперь идеальную пару. Даже сейчас Слава исключительно каким-то чутьём понимает, какие потребности организма подняли Мирона из постели. — Идём в ванную, да? Давай потихонечку, — закидывает руку себе на шею, обвивает талию, — перенеси вес на меня.       Слава помогает ему во всём, начиная от позорного снятия пижамных штанов, заканчивая обтиранием влажным полотенцем, отрицательно качая на просьбу о полноценном душе. — Ты ещё слишком слаб, Мирош. Температура только-только спала.       Они перемещаются на кухню, где Мирона размещают на диване, обернув пледом по самый нос. Далее он получает весёленький набор разноцветных таблеточек и под пристальным взглядом Карелина послушно выпивает сначала чашку бульона, затем сами колёса. Слава, болтающий о всякой ерунде, вновь намазывает ему спину и грудь, укутывает в свою собственную весьма поношенную, но чистую майку и придирчиво рассматривает горло, пока Мирон держит градусник подмышкой. — Каков диагноз, Вячеслав Валерьевич? — чуть хрипло спрашивает Мирон. — Пациент скорее жив и, когда поправится, будет нести анальное наказание за бухие валяния на земле Московской.       Окси смеётся, закашливаясь. И ему тут же протягивают стакан тёплого грудного сбора. Приходится подчиниться и выпить горький травянистый настой. Тем более, что Карелин постоянно, словно мантру, бубнит: «Это поможет быстрее избавиться от кашля и крепче запомнить, чего не надо делать, когда бухой». Мирон чувствует себя всё ещё хреновато, но уже гораздо лучше, а ещё защищённым и очень расслабленным.       Часы показывают начало третьего по полуночи и, закончив со всеми процедурами, они вновь возвращаются в постель. Окси наблюдает, как Слава устраивает ему гнездо из подушек и одеял, и покорно залезает в самый центр этого безобразия. Сам Карелин присоединяется к нему несколькими минутами позже.       Сна ни в одном глазу, и Мирон, устроившись щекой на груди соулмейта, припоминает недавнее ощущение чужого стоящего члена у своей задницы, не может удержать язык за зубами. — Вячеслав Валерьевич, Вы вот про анальное наказание тут грозились. Уточните, как скоро последует исполнение? Я бы не отказался быть пару раз подвергнут, так сказать.       Слава, тихо хмыкнув, произносит: — Как только пациент полностью поправится. Тебе рекомендован полный покой и множество крайне приятных процедур, включая промывание носа три раза в день.       Мирону сложно сдержать разочарованный вздох, судя по самочувствию в этот раз секса у них не будет ещё долго. Ну, пару дней точно. — Хочешь возьму в рот? — ласково предлагает Слава, почувствовавший волну разочарования, исходящую от Мирона. — Нет, Слав, я хочу тебя внутри, минет хорошо, только сейчас бесполезно. А с учётом моего реально нездорового самочувствия, поцелуя на ночь и твоих рук будет более чем достаточно.       Мирон знает, что Слава тактильный и любит целоваться и ласкаться языком едва ли не больше, чем непосредственно трах. Знает, что ему вставляет от слюнявых засосов, сопровождаемых взаимной дрочкой, и в хитрой еврейской голове уже созрел коварный план «совращения» Карелина. Но Слава как всегда понимает всё по-своему и, крепко прижав Мирона к себе, осторожно, без языка, целует сухие тёплые губы, скулу, линию челюсти, висок. Вздыхает тяжело, произносит будто по-секрету, шёпотом совсем рядом с ухом: — Я люблю тебя, Мир. — И я тебя люблю, Слав, — совершенно честно отвечает Мирон, прикрыв глаза и уткнувшись в шею Карелина.       Он знает, что Славе сложно облекать чувства в слова, и мысленно обещает себе больше не выёбываться по мелочам, не допускать ссор на пустом месте, не оставаться в разлуке так долго. Его окутывает теплом, заботой и душевным покоем, и это лучшие ощущения из всех испытываемых ранее. Когда знаешь, что ты на своём месте, что ты в нужных руках, что впереди ещё много времени вдвоём. Слава же ни за что не оставит его наедине с противной простудой, чем Мирон намерен воспользоваться в полном объёме.