Знакомый Ваш, Сергей Есенин

      Родился, значит, в подрязанском Константинове Сережка Есенин. На самом-то деле, не совсем родился, точнее не совсем в Константинове, там больница закрыта была «на ремонт» — скоро выборы губернатора, вот действующий и подсуетился. Болеешь, а в случае сельской девушки Татьяны, рожаешь — езжай в соседнее село, а лучше в Рязань, там и аппендицит вырежут, и зуб вырвут, и ребенка вытащат.       Вот так Сережа и привык, в самый третий день своей жизни, сразу после выписки из роддома, кататься на дедовой Ниве, у которой заднее стекло заменяют десять слоев скотча, а на панели управления, кажется, лики абсолютно всех святых, наверное и православных, и индуистских, может даже какой-нибудь Сварог среди них затерялся. Машина качалась, прокатываясь колесами со стертым протектором по кочкам, ямам и камням, проливной дождь хлестал и бил по окнам и скотчу, пытаясь перекричать совсем еще зеленого россиянина.       Орал Есенин младший с рождения громко, пронзительно, и даже если без слов, то как будто матершинно, сразу так многоуровнево, смачно и подробно. Жаль даже детишек, что лежали с ним в соседних люльках, такое ведь услышали и узнали на их, на младенческом, что детство сократилось буквально до размеров пары суток.

***

      Рос, в длину и ширину может не сильно рос, но вот духовно и интеллектуально рос однозначно быстро, понимая все вокруг происходящее, и все больше влюбляясь в неказистость и безнадежность окружающего.       Покусанные соседской лошадью пальцы (мальчик развлекался, давая ей прямо в кривые зубы полусгнившие яблоки), плечо, вывихнутое при падении с этой самой лошади, отравление некипяченым молоком, детские удивленные потрясения, превратившиеся позже в веселые истории про то, как Гришка из одиннадцатого дома согрешил с беременной козой, а дядя Андрей самоудовлетворялся, даже не закрыв дверь уличного душа.       Дядя Саша брал Сережку в лодку, вывозил на самую середину какого-то озерца и в воду выбрасывал, держа за шиворот и не воспринимая никак крики шокированного и испуганного ребенка, разбавленные матершиной, услышанной от деревенских. Мальчик плескался, руками своими тощими по воде бил, барахтался, совсем как щенок. А дядя кричал все, что утопающий лишь крепче от этого станет, мир ведь жесток, лучше привыкнуть с детства.       После тщательного отмаливания бабушкой, неясно от каких грехов и какими молитвами, часто переплетающимися с чем-то слегка языческим, мальчишку терли так, что по субботам ходил он полностью красный, румяный и злой, пах за версту хозяйственным мылом и дубовым веником. Кудри драли так, что чудеса словообразования даровали всем соседям новые ругательства и проклятия, а гребни быстро лишались зубцов, пытаясь раздвинуть густые золотистые волны и достать из них всю дрянь, впутавшуюся за неделю: листья, траву, иногда даже жучков — сильно Сережа любил валяться в траве, играть и драться, что аж земли горсти в стороны летели.       Начав только хоть как-то выражать свои мысли и не падать каждые пару шагов, мальчик задружился с другими детьми из села. Были и неплохие, особенно первые несколько лет, когда никто еще ни о чем не думал, и хотел только в корыте поплескаться да малину пособирать. А потом додумались, что кто-то бывает глупый, кто-то некрасивый, а вон тот просто не нравится. Так Есенин и начал получать по морде, маленькими детскими кулачками, камнями и палками, так он и сам начал вести себя развязно порой, когда устрашение «взрослыми» словами, на которые подрастающий поэт был горазд, не помогало, а только больше раззадоривало обидчика, Сережа давал такой сдачи, что с ним и заговорить боялись еще несколько дней. Приходя домой с кровоточащим разбитым носом, в мясо разодранными коленями или распухшим синяком под глазом, мальчишка говорил матери, мол, споткнулся, упал, драться не дрался, и не собирается совсем.

***

      Дорос, теперь уже юноша, и до отрочества. Начальные классы маленькой сельской школы остались позади, в мятых тетрадках все чаще появлялись строчки, нецензурная брань стала осмысленной и в каком-то смысле красивой, овладел этим Сережа в совершенстве. Детские переживания и чувства вылились в некий размытый, расплывшийся фундамент того, что чувствовал юноша сейчас. Любовь к Родине, которая и не должна была появиться, а самое главное проявиться так рано, и почти без каких-либо причин, захватила Есенина полностью. Особо смышленые одноклассники хотели поскорей выучиться и уехать, подальше куда-нибудь, чтобы никогда больше деревню свою не вспоминать, а Сергей чувствовал — даже если уедет, не станет другим, вернуться захочет.       Отношения со сверстниками начали складываться плотнее. Дружба, непродолжительные беседы или прикрытая слегка неприязнь — было все. Курение ужасного качества сигарет за школой, закончившееся в первый раз кашлем и тошнотворным привкусом во рту, а после превратившееся в ежедневный ритуал. Собрания за столом в Сережином доме, когда родители уедут куда-нибудь. Весело булькая, из большой зелено-синей бутылки дедов самогон плескался в сервизные чашки, не угостить «друзей» было нельзя, но и дать отцу понять, что количество алкоголя в бутылке уменьшается, тоже было перспективой нехорошей. Пили сначала так, что на язык стекало всего по пару капелек мутной дряни, после придумали разбавлять, только совсем не то, что булькало в сервизных чашках, а то, что оставалось в бутылке.       С захмелением приходило и некое бесстрашие, беззаботность, вот так и застукал школьников Сережин отец. Приятели вроде и не получили ничего, вскочили, судорожно здороваясь и посмеиваясь, пытаясь разбавить, как самогон совсем недавно, смешком неудобную ситуацию, долговязыми телами ускакали к двери и по домам шмыгнули. А вот Сергей еще как получил, старался, конечно, в диван покрепче вжаться, вдруг мимикрия разовьется, сможет юноша приспособиться к агрессивной окружающей среде, но не сработало отчего-то, на правом ухе образовался фиолетовый синяк от крепких отцовских пальцев, да затылок еще день саднил от воспитательных подзатыльников.       На бутылке стали появляться засечки, а свойства бадяги стали проверять каждый вечер опытным путем, под предлогом того, что сын снова может проявить страсть к алкоголизму и разбавить, да прямо в родительском доме. Интерес Сережи перескочил на Эссу и паленую водку, а сам Сережа перескочил на полянку окурков и бутылок рядом с погорелым домом.       На пристрастии к ананасовой Эссе Есенин сошелся наконец со своими одноклассницами, готовый всегда отдать бутылку «на пару глотков».       Прекрасную половину человечества, а если брать выше — половину Константинова, Есенин впечатлял с самого детства. Девчонки получали от него яркие, звучные, правда, не всегда красивые прозвища: кикимора, кобыла, чувырла. Были и особенные, достойные называться по имени, некоторые даже совсем без коверканий и глупых рифм. Сережка дарил подругам много чего: лягушек, камни, хлеб и куриные кости, в общем, все самое ценное.       А смелость какую проявлял! Летом, в жару самую, откапывал в каких-то лужах червяков, прятавшихся от солнца, под крыльцом находил мокриц, свернутых жесткими серыми клубочками, совсем как бронированные котята. Складывал всю эту живность себе прямо на голое пузо, загоревшее от долгих прогулок под июльским солнцем, а она липла и висела на нем, будто удобнее намного на коже, чем в грязной луже. Шел в таком облачении девочкам и друзьям своим показываться, других брал на слабо и гордо обгоревший нос задирал, когда все, особенно приезжие городские неженки, брезгливо фыркали.       Классе в девятом, узнав о том, что парень пишет стихи, девушки, судившие о нем только по червякам на животе в далеком 2007, заинтересовались сильнее. Сергей писал сам, писал на заказ, писал очень лестно, приторно и пошло, писал так, чтобы нравилось девчачьей полупьяной публике. Вследствие этого вокруг него девочек было, как вокруг трупа мух. Вились так же, жужжали что-то, переросло все в действительное пошлое и неприятное многим действо. После уроков физкультуры, в раздевалке, или просто в свободную минутку, в туалете, школьные музы юного поэта охотно демонстрировали ему свою грудь, жаль, правда, пощупать удавалось редко. Думал сначала Есенин, что все, все эти девушки в него по уши влюблены, и строчечки эти кривым почерком маскируют дурость его, непостоянство. Но вот только никто из этих самых муз поэта не любил, блузку перед ним расстегнуть — дело совсем не волнующее — обычное. Обидно становилось, когда Сереже только смотреть на сиськи, а Ване какому-то и потрогать, и не один раз, и вообще...

***

      В августе Есенин был как никогда близок к сокровенному: домашние ушли копать картошку на участок к бабушке, а Сергей, изображая смертельную усталость, лишь бы только воплотить свои мечты в жизнь, не копать картошку и не слушать глупые речи деда, лежал в кровати, придавившись к ней одеялом.       Калитка со скрыпом закрылась, лопаты в руках гулко гремели, ноги шагали по проселочной дороге, поднимая в воздух легкую пыль, и уносили стремление копать картошку все дальше, на другой конец села. Завозившись, Есенин позвонил «подруге», давно уже намекавшей на близость, после совместного вечера с пивом и скандальными стишками.       Хороша была Танюша, краше не было в селе, о ней мечтал каждый мальчишка, а если уж совсем честно, то и каждый мужчина, даже если женат, даже если преклонного возраста. Стройная, высокая девушка, с сухими желтыми, высветленными чем-то химическим волосами и нарощенными где-то в городе ногтями такой длины и остроты, что легко можно было резать коров. Как она могла не привлекать внимания константиновских мужчин?       Зажав Таню за углом бревенчатой бани, Сергей чувствовал себя самцом, кобелем. Его так привлекала эта эстетика животного, грязного, до скулежа и мерзких выделений. Пусть он и был почти на голову ниже своей музы, пусть ее ногти больно царапали затылок, а духами пахло так, что хотелось чихнуть, его ладонь уже чувствовала липкую влагу, а воображение дорисовывало искусственный румянец до пунцовых от смущения щек. Солома на ее голове цеплялась за неровности на бревнах стены, грудь вздымалась часто, и голубые тени сверкали так ярко, что Сережа слеп. Он горячо дышал в ее шею, становясь все краснее и краснее, в адидасовских трениках с рынка стало ужасно тесно и жарко, руки дрожали, резиновые галоши (за баней было грязно) скрыпели под поджимающимися пальцами на ногах. Казалось, еще мгновение и мальчишка станет мужчиной, больше не придется завидовать одноклассникам.       Громкое «Вот ты сука, Есенин!» вывело из трепетных дум, такое гармоничное романтическое настроение резко стало неуместным и смущающим: через забор лез тракторист.       Уже не девственная рука выскользнула из-под Таниной юбки и сжалась в кулак, чвакая оставшейся на пальцах слизью. Конечно, к схватке с таким крепким бугаем Сережа был не готов, но так просто сдаваться, убегать, особенно при «своей женщине» было бы страшнее смерти.       Всего одно движение массивным кулаком, и юноша сгибается, пытаясь вдохнуть хоть немного, оставляя на своей рубашке склизкие, сопливые следы от мокрых пальцев. Грубая ладонь тянет за золотые мягкие (совсем не как у Тани) кудри, и насильно распрямляет согнувшегося от боли поэта. Он рычит, сквозь зубы снова сквернословит своим писклявым голоском и снова получает по морде, кулачком правда совсем не детским. В ближайшие несколько минут юноша узнает, что одновременно приставать к чужим пассиям и быть смелым — больно.       Вернувшись домой к вечеру, матушка находит Сережу с рассеченной бровью и выбитым зубом. Сережа все отрицает, смывая с раковины кровь.

***

      Познакомившись с сетью Интернет, а в частности с сайтом ВКонтакте, желание распространять свое творчество и делиться им резко возросло. Разбитый Алкатель Ван Тач стал порталом в мир незнакомых, других людей, которые, на первый взгляд, должны были заинтересоваться, придти вот так сразу и увидеть, какие же у Сергея Есенина хорошие стихи. Ждал юноша, ждал долго. Участники 1 Записи 14 Контакты 1       Заходя в сообщество с улыбкой, поэт выходил оттуда с комом в горле и непониманием. Анатоль Мариенгоф Круто! Ты откуда? 🤡       Брови взлетают вверх, глупая улыбка разрывает лицо на две части. Участники 2 Записи 18 Контакты 1 Сергей Есенин константиново. под рязанью :-)       Общий язык нашли мгновенно. Все, что так нравилось Есенину: ананасовая Эсса, стихи, животные, нравилось и Мариенгофу. Оба начали утверждать, что лично знакомы и с Пушкиным, и с Блоком, делая из всего большую смешную дружескую шутку, но в глубине души веря, что все так и есть.

***

      Почти месяц работая над пятеркой по геометрии и таща все хозяйство на себе, чтобы родители претензий не имели, Сережа отпросился в Нижний Новгород. Один, совсем без родственников юноша никуда не ездил, но именно к Толику, именно в Нижний и именно на электричке было не страшно.       Многоэтажки смотрелись непривычно дико, перерастая деревья и расползаясь на веточки антенн в облаках. Мокрый асфальт был репродукцией сереющего неба от художника с тремором. Люди вокруг были незнакомы, даже не от того, что юноша был здесь в первый раз, а от того, что знать друг друга никто не хотел. В подъезде пахло плесенью, на стенах излагались все подробности жизни людей из этого подъезда, а может и из всего района. Толик лох       Из окна пятого этажа было видно слишком многое, самые верхние листья рябины, растущей прямо около дома, можно было достать рукой, и это будоражило разум Есенина. Конечно, в Рязань, несколько раз в Москву, он ездил, но в таких жилых, живых подъездах он не бывал, не чувствовал запах сырости и вечернего влажного воздуха, подкрепленного звуками проезжающих по мокрому асфальту машин, похожими на звуки шкварчащего масла во время жарки картошки. Парень хотел бы жить в городе, смог бы принять его холод и серость, но село бросить было невозможно.       Толик, такой высокий, довольный этим вечером, на своей голове держал будто такой же мокрый блестящий асфальт, каждое утро поливая его лаком для волос. Сережа засмеялся. Эсса казалась вкуснее.

***

      Все больше своей жизни отдавая Интернету и писателям, публикующимся именно таким образом, крестьянский поэт (уже успевший осознать себя именно так, не без помощи Анатолия) видел себя таким же, собирающим на своих литературных вечерах хоть по сотне человек, оправдывающим свои прогулы в школе поездкой на важную встречу союза поэтов и писателей, в котором, Есенин был уверен, он был бы самым главным и самым уважаемым.       Заинтересованность в возникших из недовольства оппозиционных процессов в Москве переросла в молчаливую поддержку, может не совсем ту, что ожидали эти активисты, но все-таки поддержку, такую себе, с уклоном крестьянско-деревенским. Все чаще замечая на фотографиях и видео высокого хмурого мужчину, с до одури красивым лицом и голосом, так и вдохновляющим на бунт, бессмысленный и беспощадный, после недолгих поисков, Сережа узнал: Владимир Владимирович Маяковский — русский поэт футурист, художник, кинорежиссер, редактор журналов «ЛЕФ», «Новый ЛЕФ», ...       Строчка Википедии убегала дальше, скрывая то, чем же еще занималась эта хмурая глыба с активной гражданской позицией.       Есенин поймал себя за тем, как дочитал статью почти до конца, надолго останавливаясь на фотографиях, сохраняя их в еще живой Алкатель Ван Тач. Вот уже во всех социальных сетях, исключая Твиттер (Сережа использовал ВК как Твиттер), юноша был подписан на Маяковского, зачитываясь ритмичными стихами, улыбаясь его редким смешкам на видео, задумываясь над длинными постами и комментариями каких-то умных людей. Тепло разливалось в груди и обжигало лицо, в животе щекотался трепет при одном лишь взгляде на футуриста, а глупая лыба расквасила лицо не хуже крепкого кулака.       Нет. Нет-нет-нет. Сергею не нравились мужчины, он бы никогда не испытал этот трепет, как влюбленный, ни-ко-гда бы не подумал о низком глубоком голосе, произносящем его имя, но этот момент вышел за пределы ни-ко-гда, и пролился дальше, образовывая настоящее и будущее, и совсем не собираясь возвращаться в дурацкое ни-ко-гда.       Черви, мордобой, груди, ананасовая эсса и любовь к Родине слились во что-то большое, незнакомое, в гигантское понимание далекого, чужого человека и вселенскую нежность, бушующую где-то глубоко в душе.

***

      Часы тикали так же громко, пес на улице лаял так же надрывно, муха, громко жужжа, билась в угол, Танины дети с лицом тракториста играли во дворе, дед гнал самогон, червяки копошились в земле, Нива так и не приобрела заднее стекло, Толик стирал свое имя со стены подъезда, ананасовая Эсса стояла под кроватью, а Сережа все так же старался наработать на пятерку по геометрии, но только в голову лез один Маяковский.       Они не знакомы. Они слишком разные. Есенин глупый. Очень глупый. — здравствуйте, меня зовут сергей, и я не бот! прочтите парочку моих стихов.       Теперь Владимиру не будет скучно.