Беседа благородной девы и мастера каллиграфии в час заката

      Глазастик смотрит на меня с почтением, как на любимую старшую сестру.       Мне его внимание лестно, даром что я в самом деле живу на свете несколько больше. Пока наши господа развлекаются, мы тихонько беседуем.       — Цзецзе, — говорит он мне, — а не хотела ли ты себе иной жизни? Украшать собой личико красавицы? Или быть подругой какой-нибудь мастерице?       — Братец, кто же по доброй воде наденет белое? Мастерицы не любят таких, как я. Идти к монахам не хочу. Скучно у них. А ты сам не хотел посмотреть мир?       Люди, демоны и небожители считают нас продолжением хозяев. Это и так, не так. Глазастик лучше меня. Он проливал кровь лишь на поле боя, защищая своего господина. Я — совсем другая.       — Цзецзе смеётся надо мной? Разве есть место лучше дома?       Мой смех шелестит на грани слуха.       — Ну вот видишь, глупый.       — Цзецзе грустит?       За стеной им так хорошо, что почти плохо. Пусть это продолжается подольше. Эти двое так тосковали друг по другу целый год…       Бедный Глазастик, он все ещё думает, что я обижаюсь. Но во мне нет ни обиды, ни злости, ни ненависти. Только покой.       — Как я могу быть грустной, когда они наконец счастливы?       — Сестра отвечает вопросом на вопрос. Разве это вежливо?       Я смеюсь и всё же отвешиваю Глазастику лёгких тумаков. Он начинает гоняться за мной по всей комнате, пока не раздаётся грозное:       — Жое, Эмин, вы с ума посходили?       — Тише.       — Гэгэ, в следующий раз я запихну этих наглецов в сундук!       — Не отвлекайся.       Дальше им не до нас. Женское коварство не знает предела: я выбираю удобное мгновение и обвиваю Глазастика в сто тридцать три кольца. Не потому, что хочу подразнить, а чтобы он помнил о почтении, ведь я — одной крови со своим господином!       — Цзецзе победила.       — То-то же. — Я отпускаю Глазастика на свободу. — А где же слова про «нечестно»?       — Я же знаю сестрицу. Сестрица всегда так делает и не краснеет. И сестрица быстрее.       Я вновь смеюсь. Глазастик намного честнее меня.       — Зато ты остёр, как лучшие мечи небесных владык, и даже ещё острее! Где тебя закаляли, братец, в купели крови? А потом шептали слова, которые можно читать так и сяк, и задом наперёд?       Я почти слышу, как Глазастик закатывает глаз и яростно сопит.       — Цзецзе все знает, так зачем спрашивает негодного?       — Ну хватит обижать себя. Ты мог бы спросить, как родилась я.       Глазастик вытягивается, весь обращаясь в слух. Он любит мои сказки. И боится их до ужаса. Смешно, что у сабли, куска железа, на самом деле душа художника.       А я — убийца.       — Если сестрица хочет рассказать…       — Охотно, братец. Чтобы родилась я, тысячи бабочек нашли свою смерть на ткацком станке. Они не хотели умирать, но они и не знали жизни. Мастер, который купил меня, на долгие годы спрятал меня в сундуке. А знаешь почему?       Тишина мне ответом. Глазастик замирает — знает, что я скажу гадость. Я всегда говорю гадости.       — Он был палачом во дворце. Но новый государь более всего на свете любил свою жену и не желал никакую другую женщину.       — И ты их...       — Да. Но не сразу.       В прежние времена жён и наложниц государей казнили петлёй из белого шёлка. Я жила у палача, не зная горя, но как же я тосковала! Я думала, что умру в безвестности и что одежная бабочка пожрет мою плоть. Это было бы смешно и справедливо. А ведь я мечтала обвить чью-то шею и подарить последний поцелуй. Но вместо славы меня ждали забвение и тлен. О, как я ошибалась! Как потом ненавидела свою бессмертную славу!       — Когда в нашу страну пришла беда, Глазастик, она носила белые одежды и маску. Она ходила, как человек, говорила, как человек, но она не была человеком. Сама смерть шла за ним по пятам, а ад открывал все двери. Он пришёл в дом, где прежде жил мастер, взявший меня, перетряхнул сундуки, выставил меня на свет, как невольницу, и забрал с собой. «Сойдёшь», — сказал он мне. О, как я боялась его, Глазастик!       Я не знала, но чувствовала большую беду, будто это существо ждало кого-то особенного и готовило ему или ей что-то действительно страшное. Ждать мне пришлось недолго.       — Что же произошло дальше, цзецзе?       Будь я человеком, из глаз моих катились бы слезы. А может, и не катились бы, ведь у меня нет сердца.       За стеной отдыхают. Слышно только их тяжёлое дыхание. Я почти вижу, как господина прижимают к чужой груди и обнимают, будто не желают отпускать. Передышка будет недолгой. Если двое так жаждут любить, смерть, врачи и время бессильны.       И точно.       Я говорю чуть громче.       — Дальше твоя недостойная сестрица познакомилась со своим господином, но обрела его гораздо позже.       Сначала я думала, что мне предназначено выпить его последнее дыхание. Но мой тогда ещё не господин был богом. То существо развернуло меня, как покрывало, и укрыло им божество, павшее с небес. Как наложницу — одеялом из лебяжьего пуха, или как изысканное блюдо на своём столе. А после на трапезу явились гости. Люди не хотели умирать. И цену им назначили не столь дорогую — жизнь другого. Божество само отдало им себя. Ах, как глупо верить в милосердие и добрую волю. Когда в руки людей попадает подлинное чудо, которое ничего не требует, а просто есть, как дыхание жизни — жди беды.       Как это просто, братец. На свете нет ничего страшнее простой дороги. Люди не ведали стыда и не желали знать, что творят.       Я замолкаю. Вновь я слышу крики, лязг и стоны. Вновь на моё белое полотно падают капли крови. Капли оборачивается полноводной рекой.       — Я была такой слабой, братец, такой беспомощной. Десять десятков раз пронзили мечом его сердце, а всё, что я могла — это пить его кровь на том алтаре. Доводилось ли тебе чувствовать отвращение к самому себе?       — Нет, цзецзе. Скажи, чем же кончилось дело?       — Ничем хорошим, братец. Ты, верно, сам знаешь.       — Я знаю, но я не понимаю. Я помню лишь гнев моего господина.       Мне кажется, Глазастик вот-вот расплачется.       За стеной затихают звуки и нет ничего, кроме радости и истомы.       — А то и случилось, что на глазах у любящего втоптали в грязь того, кого он любит. Господин твой из болотного огонька сделался демоном — так велика была сила его ненависти и столько энергии влил в него носящий белую маску. Ничего не осталось от того храма, лишь камень да обугленные кости.       — Неужели не нашлось никого, кто прекратил бы такое бесчинство? Неужели люди настолько потеряли стыд?       — Почему же? Не думай, братец, о них столь плохо. Один человек не захотел участвовать в этой мерзости и убежал. Но болезнь уже коснулась тела этого храбреца, а потом он разможжил себе голову камнем. Тело его долго пролежало в ручье и распухло. А мы вернулись домой.       Те дни были похожи на полудрёму, будто я видела бесконечный сон о себе. Я была не я, я была и больше, и меньше себя. Пока однажды меня не взяли белые руки и не обернули вокруг шеи благородного мужа, подобного тигру и дракону, и женщины, прекрасной, как ива. Желание моё сбылось: я все же совершила то, ради чего меня создали. Но радости мне это не принесло. Поэты, братец, всегда врут и описывают смерть как нечто утонченное. Нет ничего красивого в сломанной подъязычной кости, в том, как дёргается в конвульсиях тело. Так я пришла в себя. Я выпила их жизнь, Глазастик.       Имя моё — Удавка.       Дело моё — смерть и война.       — Твой господин...       — Сошёл с ума от горя и вернулся обратно. Восемь веков мы вместе. И было между нами всякое: мы горели, тонули, я видела его в отчаянии, в позоре, в счастье, в высшей радости. Я ни за что не оставлю его. Хоть он меня и не особо любит.       — Что бы цзецзе сказала ему?       Бедный Глазастик хочет меня утешить, но я давно не нуждаюсь ни в отдыхе, ни в утешении.       — Что убивала его родителей без ненависти и лишней боли.       Глазастик долго молчит. За стеной наконец утихомирились.       — Чего бы сестра хотела на самом деле?       Теперь молчу уже я.       — Знаешь, весной мне порой хочется быть бабочкой. Или цветком.       Но этого не будет никогда.