Утро было нежным

Она проснулась и еще не раскрывая глаз вспомнила, что счастлива. Ее затылок, ее спина, бедра и ноги словно в пуховой перине утопали в тепле чужого тела. Нет, не чужого. Навеки родного и любимого — вплоть до заусенцев на руках. И эти руки обнимали ее сейчас за талию: бережно, будто опасались причинить боль. Шею щекотало дыхание — спокойное, но не слишком глубокое. — С добрым утром, Курт, — прошептала Агнес. Объятие стало чуть крепче: — С добрым утром, сладкое превосходительство. Надеюсь, тебе снились хорошие сны? — Великолепные. Де Сарде повернулась к нему. На его лице лежал луч солнца, вырвавшийся из-за неплотно прикрытых штор, но светилось оно вовсе не из-за этого. Курт выглядел абсолютно умиротворенным. Вечные морщины на лбу и меж бровей разгладились, уголки губ приподнялись в легкой улыбке, в глазах мерцала радость. И все это стерло с него по меньшей мере лет десять. Агнес потянулась к нему за поцелуем, и Курт приник к ней все с той же бесконечной, сводящей с ума нежностью. Она и подумать не могла, что ее суровый наставник умеет быть настолько нежным. Яростную страсть и накопившееся возбуждение выплескивала вчера она. А его загрубевшие пальцы все время прикасались к ней легко, словно гладили не кожу, а деликатное птичье оперение. Ладони скользили по спине, плечам и ягодицам благоговейно, почти невесомо. И сейчас ей вдруг захотелось, чтобы они сжали ее крепко-крепко, почти до боли. Чтобы Курт вмял ее в постель, придавил всем весом, стиснул и подчинил. — Курт, я ведь не хрустальная, — пробормотала де Сарде, прерывая поцелуй, и посмотрела ему в глаза. — Ты имел счастье убедиться, что я довольно крепкая, еще когда дубасил меня деревянным мечом во внутреннем дворе. В чем дело? Откуда это стеснение? Мы ведь уже в одной кровати. Он опять улыбнулся — напряженно и беззащитно враз, как тогда, когда только вошел в ее комнату. А потом вздохнул: — Ну и вопросы у тебя, зеленокровка. Скажем так, я не хочу тебя как-нибудь обидеть или оскорбить. Ты же приличная девушка. А я имел дело только с падшими женщинами. Де Сарде фыркнула: — Знала бы леди де Кавелье, как ты о ней отзываешься!.. Ой. Не может быть! Ты что, умеешь краснеть? — Откуда ты... — Курт издал короткий смешок, по-прежнему смущенный. — Вы оба всегда были на редкость пронырливыми паршивцами — что ты, что твой кузен. — Она тебе нравилась? — Агнес приподнялась на локте, нависнув над ним. — Я не ревную. В конце концов, она осталась в Серене, и ты сейчас в моей постели, а не в ее. Но ответь, нравилась? — Нравилась? Конечно. Она красивая и гладкая, от нее всегда хорошо пахло. — Курт, наконец, успокоился и снова глядел на нее со знакомой легкой насмешкой. — Ее ты тоже боялся переломить пополам? — продолжала допытываться де Сарде. Курт с досадой пожал плечами: — Надеюсь, ты не собираешься заставить меня вас сравнивать? Она была женщиной, с которой можно сбросить напряжение, только и всего. А ты — мое счастье и моя жизнь. Я люблю тебя. — Значит, у тебя нет желания оскорбить меня или унизить? — Агнес вернула ему насмешливый взгляд. — Конечно, нет! — воскликнул он с возмущением. — Я лучше руку себе отрублю, чем тебя обижу. — Тогда не бойся, Курт, — прошептала она, склоняясь ниже. — Вырази свою любовь так, как ты хочешь. Если хочешь — бери меня, присваивай, подчиняй. Заставь кричать — потому что я тоже тебя люблю. Люблю таким, какой ты есть. Вот и будь собой. — Ах ты, болтливое превосходительство... Он шумно выдохнул, прижал ее к себе — крепко-крепко. И Агнес обнаружила себя опрокинутой навзничь под его горячим и тяжелым телом. Курт провел щекой по ее скуле, обвел языком метку, медленно спустился поцелуями по шее, по груди и животу — все ниже и ниже. Теперь в его прикосновениях была не столько нежность, сколько страсть, и даже алчность. Он прикусывал кожу, сминал ее пальцами, и от этого кидало в жар, а где-то в глубине рождалась неукротимая и лютая жажда. Ее тело выгибалось и пело под его руками: нетерпеливыми и властными. Дыхание окончательно сбилось, из горла рвались призывные и сладкие стоны. Стоны стали громче, когда жадный язык добрался до ее промежности, собрал влагу, нашел особо чувствительные точки. Стоны быстро переросли в крики, а затем в бессловесные мольбы. Она чувствовала, что Курт тоже еле сдерживается. И когда он все-таки вошел в нее, они оба вскрикнули от облегчения и вожделения. В его движениях больше не было плавности — только сокрушительная мощь и огненная, звериная похоть. Агнес плавилась в его руках и под его толчками, кричала, как распоследняя шлюха, и оставляла на его плечах следы собственных зубов и ногтей. А потом они долго-долго лежали, крепко обнявшись, и молчали. Наконец, Курт приподнялся и посмотрел ей в лицо: — Ну что, так лучше? — О-о-о... — только и смогла ответить она. Курт снова улыбнулся — уже без насмешки, все с той же щемящей нежностью: — Ах, мое превосходительство... — Твое, — согласилась де Сарде. — Навсегда.