Ширма с золотым павлином

Чай медленно лился в белый фарфор чашки. Цзян Яньли привычным жестом придержала рукав и плавно отставила чайник на низкий столик. В комнате царила полутьма, за тонким шелком ширмы мягко очерчивал предметы золотой свет двух бумажных фонарей. Цзян Яньли смотрела на легкий белый пар, струящийся над чашкой, на стены комнаты — пусть это была не прежняя Башня Кои, пусть старую уничтожили Вэни, но, как и Пристань Лотоса, это здание — ее новый дом — восстало из пепла и праха почти таким же, как было. Тихо стукнула дверь, и в комнату вошли трое. Яньли повернула голову — ей не нужно было видеть лиц, чтобы знать, кто это. Силуэтов было вполне достаточно. Грива волос, едва удерживаемая лентой — Старейшина Илина, широкий разлет плеч и нервные жесты рук — глава ордена Юньмэн Цзян, плавное движение веера — ее супруг, глава ордена Ланьлин Цзинь. Цзян Яньли прикрыла глаза. Звуки их голосов наполнили комнату, напоминая о прошлом. Забулькало вино, наполняя чаши, и разговор потек, словно река на равнине, медленно и плавно, без подводных камней. Вэй Ин подшучивал, Цзян Чэн хмыкал, Цзинь Цзысюань отшучивался в ответ. Видимо, сегодняшний совет кланов прошел хорошо, принося выгоду обоим кланам. Цзян Яньли провела пальцем по тонкому краю чашки, нежной, словно лепестки мэйхуа. Чай остывал, но пить его не хотелось. Она ждала, ждала того, что должно было случиться через несколько ударов сердца. Они никогда не выдерживали дольше. — Что же, неужели сегодня мы не будем заниматься самосовершенствованием? — голос Вэй Ина был насмешливым и немного хриплым. — Торопишься, как всегда, — ответ Цзян Чэна, напротив, прозвучал расслабленно и почти лениво. — Можно подумать, что второй человек в клане Цзян посещает эти самые собрания только с целью самосовершенствования… — послышался щелчок закрываемого веера. Цзинь Цзысюань начал пользоваться веерами только после гибели отца. — Конечно! Для чего же еще, это так скучно… А самосовершенствование, еще и совместное, куда как приятнее…. Эй! Цзян Чэн, прекрати толкаться. — Вэй Усянь! Бесстыдник! — Яньли молча улыбнулась. Даже не видя брата, она могла сказать, что скулы у Цзян Чэна сейчас пылали. — Эй, эй, Цзян Чэн, только не Цзыдянем, я на связывание и удары плетью не подписывался! Цзинь Цзысюань! Я прошу убежища у твоего павлиньего хвоста! — Ах ты!.. Яньли глотнула чая, вслушиваясь в шутливую перебранку. И вспомнила ту ночь много лет назад, которую она впервые провела за этой ширмой. Вспомнила войну, кровь и трупы — просто лежащие на земле и те, что поднимал Вэй Ин, вспомнила почерневшие от усталости и отчаяния лица Цзинь Цзысюаня и Цзян Чэна. Они остались одни. Да, вокруг были заклинатели из остатков их орденов, на западе орден Цинхэ Не тоже вступил в войну с Вэнями, да, заклинатели из Гусу тоже что-то пытались сделать, но ответственность за этот кусок земли, за остатки их кланов лежала на них. Яньли вспомнила черноту, что с каждым днем все сильнее затапливала Вэй Ина, и ярость, что заполняла Цзян Чэна до краев, и ледяную корку, что, казалось, покрывала Цзинь Цзысюаня снаружи, и свою беспомощность и бесполезность. Она готовила еду, помогала с ранеными и разбирала те свитки, что удалось спасти из библиотеки Башни Кои. Там оказалось много, очень много чего о темной энергии, и в них все же нашлось решение, и Яньли не знала, кому сжигать за это поминальные деньги — то ли прежним поколениям Цзиней, то ли лично Цзинь Гуаншаню, то ли Цзинь Гуанъяо. Хотя какая разница, все они были уже мертвы. Иногда Яньли думала в то время, что тоже мертва. Ей хотелось живых прикосновений, но ни один из ее братьев, ни ее жених не могли дать ей этого, замороженные своими собственными отчаянием и яростью. Яньли сделала еще глоток. Чай горчил на ее губах. Она помнила тот страх и отчаяние. И нелепую надежду на то, что хоть что-то можно исправить. Яньли перевела взгляд на ширму, за которой три силуэта переплелись так тесно, что казались одним, и отставила чашку в сторону. Прошлое осталось в прошлом, как и правда о золотом ядре Цзян Чэна, как и война, как уничтожение почти всего клана Вэнь. Они были живы, здесь и сейчас. Даже та чернота, что заставляла иногда зрачки Вэй Ина светиться алым, отступала после каждого собрания глав орденов. Как утихала ярость Цзян Чэна, как Цзинь Цзысюань снова начинал улыбаться по-настоящему, а не так, как его отец. Прошлое осталось в прошлом, но то, что происходило сейчас за тонкой шелковой ширмой, было чем-то большим, чем сдерживание темной энергии путем совместного самосовершенствования. Яньли знала, что стоит ей наклониться к ширме, и через тонкую ткань без вышивки на павлиньем хвосте она увидит, как одежда соскальзывает с плеч Вэй Ина — только он всегда раздевался полностью, — как пальцы скользят по коже, как волосы без алой ленты рассыпаются по плечам; как Цзян Чэн скользит губами по его горлу, а Цзинь Цзысюань прижимается со спины и смотрит на ширму, за которой сидит она. Спрашивая разрешения, как тогда, в ту ночь. Но Яньли не наклонилась к павлиньему хвосту. Ей вполне хватало шуршания одежды, скрипа плотно пригнанной крышки флакона с мазью, резкого травяного запаха, волной распространяющегося по комнате. Они молчали каждый раз, когда это происходило. Даже Вэй Ин. Особенно Вэй Ин. Так повелось с самого начала, так продолжалось и сейчас. Слышны были только тихие вздохи, влажные звуки поцелуев и длинный низкий стон. Яньли не наклонялась к ширме, она и так знала, что за ней. Картина из той, первой ночи встала перед ее глазами — Вэй Ин, плавно опускающийся на член ее брата, и гаснущее алое пламя в его глазах. И руки Цзысюаня на его бедрах. Яньли опустила палец в чай — тот совсем уже остыл — и провела влажным ногтем по своей щеке, вниз, на шею. Внутри разгоралось темное жаркое пламя, и она свела колени под тканью платья. Хорошо, что никто ее не видел, хорошо, что потом, наутро, они с супругом будут принимать ванну вместе и ласкать друг друга так, как ни в какие другие дни и ночи, и это было и всегда будет хорошо. Но сейчас, пока никто не видел и не знал, она опустила ладони на собственную грудь и нежно сжала. За ширмой снова послышались стоны и шорохи, звон юньмэнского колокольчика и влажные шлепки, которые становились все чаще. За закрытыми веками Яньли плясали фиолетовые молнии, что раз за разом били в черные недра тучи. В комнате пахло грозой и возбуждением. Ритм шлепков учащался, и через несколько ударов сердца чернота, затопившая комнату, ушла наполовину. Яньли облизнула губы и все же наклонилась к ширме. Сейчас — уже можно было смотреть. Она поймала взгляд мужа, направленный на ширму, и тихо прошептала: — Да. Ее услышали, потому что Вэй Ин наклонился вперед, занавешивая лицо волосами, Цзян Чэн накинул на обнаженные бедра край верхних одежд, а Цзинь Цзысюань плавно толкнулся вперед и, судя по звуку, вошел в Вэй Ина. Ей сейчас было видно не так много, Цзян Чэн загораживал обоих, но Цзысюань смотрел только на ее ширму, а потом закрыл глаза. И Яньли смотрела только на него, на выпавшие из хвоста пряди волос, раскачивающиеся в такт движениям, на яркую точку на лбу, там, где пролегла складка меж бровей, на бледную грудь в распахнутом вороте одеяний. Потом отодвинулась от ширмы и повела ладонью вниз. Ей хотелось развести ноги, убрать лишние слои ткани и коснуться собственного горячего и влажного от желания лона, но Яньли только вновь облизнула губы и скользнула пальцами по ткани. Этого было недостаточно, совершенно недостаточно, и она надавила сильнее, учащая движения. Стон сорвался с губ, и она прикрыла рот рукой. Шелк был скользким, влажным, горячим под ее пальцами, а за ширмой чужие стоны глушились поцелуями и изредка позвякивал колокольчик. Ветер, ворвавшийся в комнату сквозь приоткрытые ставни, погасил фонари. Ветер, ледяной, морозный, такой, каким был тогда Цзысюань, гасил черные края тучи, сдувая, развеивая над землей. Яньли зажала себе рот, чтобы не стонать, и вспомнила еще одну ночь, когда она наклонилась к ширме с павлинами слишком рано и увидела: ослепительно белое тело Вэй Ина, его пальцы, вцепившиеся в плечи Цзян Чэна, улыбку на лице ее младшего брата, нежную до изумления, Цзысюаня с закрытыми глазами и слезами на щеках, с распухшими от поцелуев губами, руки, переплетенные на бедрах, и то, как медленно и неумолимо Вэй Ин сам, дрожа и улыбаясь, словно пьяный, опускался на оба их члена. В ту ночь молнии и ветер были обжигающими. В ту ночь Яньли разделась за ширмой, в ту ночь они праздновали победу. Картина переплетенных тел горела перед ее закрытыми глазами; павлин на ширме плавно распускал хвост. Удовольствие тяжестью скрутило низ живота и горячей волной расплескалось по телу. Яньли прижалась щекой к стене и открыла глаза. Завтра тучи рассеются и над землей взойдет солнце, завтра они будут пить чай вчетвером и разговаривать о детях. Вэй Ин будет хвастаться А-Юанем, Цзысюань — точностью выстрелов А-Лина, а Цзян Чэн — говорить о том, что его девочек никто не достоин. Но это будет завтра, а пока Яньли подняла руку и погладила на ощупь перья павлина на ширме.