Брат мой

У брата длинные волосы. Хуайсан осторожно расчесывает их гребнем. Все шпильки лежат на столе, рассыпаны небрежно. От курильницы поднимается дымок, запах успокаивает, дыхание брата становится глубже. Хуайсан сам собирал эти травы, раскладывал для сушки и смешивал, чтобы уходила ярость и приходил покой. После дневной суеты в доме тихо, брат молча сидит на кровати, закрыв глаза. Он полностью обнажен и послушен каждому прикосновению и жесту. И от этого дыхание тяжелеет, и жар приливает к коже. Но еще рано, ночь только началась, и некуда спешить. Хуайсан сначала распутывает узелки на кончиках, потом поднимается гребнем выше и выше, расчесывая тяжелые и жесткие волосы. Сверху вниз, сверху вниз, от корней до кончиков. А потом заплетает косу, чтобы не мешали, и перекидывает вперед. У брата широкие плечи. Хуайсан ведет руками по коже, нежно, осторожно, чувствуя, как напряжены мышцы от той ярости, что вечно бушует в его жилах. У брата горячая спина, и два шрама на ней: белый зазубренный, что уходит под ребра, и еще один, почти на пояснице, короткий росчерк ножа. Он нежно, но твердо нажимает на плечо, и брат, послушный его руке, ложится на кровать ничком. Кто бы знал, что яростный глава клана Не Минцзюэ бывает таким… Но некому знать, и не нужно. От одной мысли, что кто-то еще вот так мог бы касаться его брата, у Хуайсана перед глазами темнеет, но уже не от желания, а от ярости. Его ярость холоднее зимних озер и чернее, чем безлунная ночь, но не стоит выпускать ее наружу. Вот так, вдох, выдох — и пальцами по плечам брата. Хуайсан льет масло на кожу и нежно втирает, почти без усилий, это пока просто ласка, но спина брата уже не так напряжена. Тихо потрескивают свечи, и за распахнутыми в ночь окнами — Нечистая Юдоль, серебряный свет луны и шум водопада. Хуайсан наклоняется ниже и ведет ладонями вдоль позвоночника, вниз, вверх, описывает круги вокруг лопаток, проводит пальцами по ребрам. Приходится растирать сильнее, и наконец брат тихо стонет и расслабляется. Хуайсан сжимает пальцы сильнее, давит, ведет костяшками, разбивая камни мышц, и чувствует, как капли пота стекают по лицу и начинают ныть пальцы. Он привык к веерам, к рисованию, и завтра вместо павлинов на шелке непременно будут курицы, но он не променяет эти мгновения ни на что другое. Мышцы под его ладонями расслабляются, и Хуайсан снова начинает гладить кожу, нежно, осторожно завершая массаж, вновь наливает масло на ладонь и немного греет в горсти, думая, что от того, как разогрета его кожа, масло могло бы и вскипеть. А потом выливает масло на поясницу брата и скользит пальцами вниз, между ягодиц. — А-Сан… — низкий голос брата пускает по коже мурашки, и Хуайсан облизывает пересохшие губы. — Это всего лишь массаж, я прочитал в одной книге, что… — пальцы действуют независимо от языка, скользят вокруг, дразнят вход. — Опять твои книги… — брат говорит привычно, но без гнева и раздвигает ноги, давая доступ. В этот момент Хуайсану приходится сжать себя через слои одежды, только чтобы не кончить немедленно. Они шли к этому вдвоем, сквозь переплетение взглядов, случайных и неслучайных прикосновений и поцелуев в переходах дома и за ширмами, расчесывание волос и этот проклятый массаж каждый вечер, когда руки становились смелее и скользили дальше, они шли так долго к этому, уже больше года, и каждый раз останавливались. Хуайсан был готов принадлежать ему еще год назад, но произнести этих слов так и не смог. Минцзюэ не был готов обладать им — мешал ли ему долг, старшинство или заветы предков, — но кажется, был готов принадлежать ему. Хуайсан старается контролировать себя, не дрожать, это ведь просто продолжение массажа, фразы из трактатов мелькают в голове, добавляя смятения, и дыхание срывается. — Подушку. Хуайсан, почти ничего не соображая, привычно повинуется и протягивает подушку, лежащую отчего-то у его ноги. Брат приподнимается, кладет подушку под живот и чуть шире разводит ноги. — Что же ты? Продолжай, как ты там говорил… что в этом проклятом трактате? Голос его прежний, низкий и вроде бы спокойный, но дыхание срывается и бедра дрожат. И перед глазами как-то проясняется. Не один Хуайсан — впервые не один Хуайсан волнуется, они вместе… То, что было дальше запомнилось обрывками: влажные от масла бедра Минзцюэ под пальцами, прогиб его спины, полурасплетенная коса, ресницы, бросающие тень на кожу. Собственные трясущиеся пальцы и попытки снять оставшуюся одежду, смятые простыни, их тени на стене, слившиеся в одну, и то, насколько узкий, тесный и горячий внутри его брат. Первые движения, неловкие, несогласованные, лезущие в лицо собственные волосы. Нет фейерверков перед глазами, которые так красочно живописали в трактатах, нет единого танца двух тел. Неловко, торопливо, смешно. Хлопки плоти о плоть, влажные звуки, сорванное дыхание и желание продержаться, пока брат не стискивает его изнутри и все не заканчивается белой вспышкой. Хуайсан пытается продышаться, упираясь лбом во влажную от пота и масла спину брата. Потом осторожно приподнимается и выходит, чувствуя себя странно. Опустошенным и встревоженным. — Брат, ты… Он не успевает договорить. Брат садится одним плавным, слитным движением, словно и не было ничего, притягивает к себе и закрывает рот губами. Не давая говорить, дышать, думать. Хуайсан опускает руку вниз, по горячему животу на напряженный и влажный от смазки член, обхватывает пальцами, проводит ладонью по головке и чувствует, как Не Минцзюэ кончает, стискивая его в объятиях так, что дышать становится невозможно. Хуайсан закрывает глаза. У его брата длинные волосы, у его брата широкие плечи и мозоли от меча на ладони, у его брата — горячее сердце. Они долго сидят, не размыкая объятий, наблюдая, как гаснут свечи и звезды и как приходит новый день. Его брат рядом — и так будет всегда.