Между двумя ударами сердца

Билл проснулся чувствуя, как заполошно бьётся его глупое человеческое сердце и как простыни, уже давно мокрые от пота, неприятно холодят спину. Ужасно хотелось пить, но открыть дверь и выйти в коридор — никогда. Страх сжал своей костлявой рукой горло, и он только и мог, что судорожно втягивать в легкие воздух и заполошно двигать глазами выискивая чудовища. Чудовище. Глаза не видели ничего, но он знал, чувствовал, что в комнате кто-то есть. Кто-то голодный, злой, терпеливый. Дикий зверь, готовый кинуться на него. Прекрасно знакомый зверь. В голове царила каша из образов и мыслей. Воспоминаний. Он только знал, что его зовут Уильям, Билл, Билли, и скоро кто-то умрет. Возможно даже он. Наверняка он. В голове было много крови, там она текла ручьями, падала дождем и шла горлом. Там она преследовала его повсюду, не раз он умирал, захлёбываясь ей, а однажды даже утонул. Железный запах — запах смерти и чудовищ. Чудовище пахнет кровью. А ещё сахарной ватой, приторный запах жжённой карамели, и гримом. С каждым новым ударом сердца образы в голове прояснялись, перед глазами вставал непропорционально огромный лоб, ярко-алые губы, длинные руки. Огромная пасть полная клыков в три, четыре, бесконечно, аж до самой глотки сплошные зубы ряда. Пасть, которая… Бах, и тело падает вниз, из перекушенной шеи бьется фонтан крови, как в дрянных ужастиках, что вроде совсем недавно они смотрели в кино, а монстр смеётся и идёт к нему, в ужасе пытающемуся отползти, танцующей походкой идёт. Раз-два-три, раз-два-три, невидимые колокольчики отбивают ритм и это жутко, жутко, жутко. — Ты боишься, Билли?.. Парень, который в этот момент больше всего похож на маленького мальчика, с радостью встречает предрассветные сумерки, потому что стоило неприглядной темноте уйти, как взгляд исчез. В комнате остался один только Билл, мокрые простыни и разум, неспособный понять кто же он. Днём зарядил дождь. Небо выцвело и почему-то фантомно заныла рука. Левая. Мысли всё ещё неподъёмным грузом ворочались в голове и делалось всё на автопилоте (откуда в лексиконе появилось слово, ранее нигде не встреченное — кто знает, он устал удивляться). Пока брат, малыш-Джорджи, не попросил сделать кораблик. Впрочем, вру, тогда лишь запершило горло и мигрень стала сильнее, в голове весь Дерри был укутан паутиной и только вибрировали нити от неслышной поступи невидимой твари. Огромного паука, пожирателя… Чего-то. Что именно это тварь жрала только ассоциировалось неприемлемостью и тухлым ужасом-смирением. Странная смесь. Дикая смесь. Естественная?.. А вот, когда братик позвал попускать с ним кораблик по лужам, благо дождь вроде поутихнул, только морось капала, и Билл поймал себя на почти прозвучавшем отказе (болела голова, першило горло и почти наверняка температура перешагнула отметку в тридцать восемь), стало жутко. Ведь это всё уже было. И не раз было и оканчивалось всегда плохо. Совсем-совсем плохо. Смерть, кровь и ужас — в разных вариациях и пропорциях, но никогда хорошо и счастливо, о нет, ведь клоун вышел на охоту. Первой жертвой Танцующего Клоуна почти всегда становился Джордж. А в тех мирах, где это «почти» не оправдывалось Джорджи значит просто не существовало. Неизменными были только Билл и Оно. И кровь. Много-много крови. И слегка похоти. — Спасибо, братик! — и только жёлтый дождевик (совсем как цыплёнок, зато не потеряется) мелькнул за порогом. В следующий раз он был уже без руки, с заляпанным кровью дождевиком и парил вместе с кучей других трупов в канализации. Логове Оно. Паучьей пещере, которую никаким огнём не выжечь, он пробовал, он точно знает. Каша в голове хоть и поумерилась, но никуда не делась. Главное, теперь Билл понимал, что стоит делать. Он был готов изменить ход истории, пусть даже умрет. Не впервой, иногда жить намного больнее чем умереть. И пусть непонятно, с чего это кто-то расщедрился на воспоминания для него, раньше такого ещё не бывало, но начальные данные изменились. В один миг, между двумя ударами сердца, в очередном кошмаре. — Я с т-тобой, — кивнул и чуть улыбнулся на неуверенный взгляд брата. С ним всё будет хорошо. Всё шло хорошо, пока вода не забросила кораблик в сток. Стоило подойти и наклониться (зачем, ну зачем, ведь так всё было пасторально-мило!) как на них глянули янтарно-жёлтые глаза. Расплавленное золото — притягательно-опасно и ужасно обманчиво-невинно. — Хотите шарик? — в небо поплыл красный шарик. Как капля крови, у Билла всё ассоциировалось с ней, пора сдаваться в дурку? Там мягкие пол и стены, по рассказам, и никто не придёт на твои крики, когда жала будут наживу обгладывать твоё лицо. Язык — как десерт, крики ведь лишь приятное дополнение к трапезе, помощь в пищеварении. Кусочек за кусочком. Щека, глаз левый (слабость к этой стороне), верхняя губа, нос… Не спеша. — Нет, спасибо. Подадите, пожалуйста, кораблик? — Джорджи воспитанный мальчик, он всегда вежлив, даже со стремным клоуном в коллекторе, только жмётся посильнее к брату. — Протяни руку, мальчик, — Пеннивайз мило улыбается и наклоняется, на секунду пропав с поля зрения. Но Билл не сомневается, Оно смотрит на них, следит, у дитя Мертвых Огоньков свои способы. Поэтому заталкивает брата за спину и протягивает в слив свою руку. Страшно до чёртиков, ожидание боли парализует и мысль, «я вместо него», больше не кажется такой здравой. Но достаточно вновь почувствовать маленькое тельце под хламидой дождевика, что так доверчиво жмётся, и только зажмуриваешься. Будет больно, ты знаешь, но может демон хоть немного насытиться. И не тронет хотя бы этого ребенка. — Держи, малыш, — в руку внезапно вкладывается бумажный кораблик, а не впиваются клыки, и мышцы непроизвольно сокращаются чувствую гладкость шелковой перчатки. Порвать которую когтям монстра — меньше секунды. Билл сглатывает. — Чего застыл, малыш Билли? — взгляд Оно смеется, тварь забавляется. — Меня вместо него. Пусть парит мое т-тело, — под конец всё же сбивается, страх туманит мозг и только рука всё ещё во сливе. Так близко ко рту, что даже чудиться жар дыхания. — О, малыш Билли умеет удивлять! — звенят бубенцы и лицо демона внезапно оказывается слишком близко. Так близко, что рука непроизвольно запуталась, сжалась, в (на) чужих волосах, пытаясь хоть как-то отреагировать на резкое движение. — Ты знаешь где меня искать, малыш… И мы вновь станцуем наш танец, ты ведь помнишь ритм?.. Раз-два-три, раз-два-три, у него нет ноги, но, когда это мешало монстру? Чужой довольный смех шевелит волосы возле уха, а язык внезапно оказывается прямо в ушной раковине, и ты чувствуешь, как слюни стекают вниз, подчиняюсь глупым законам Ньютона. Противно-противно-противно, тебе бы умереть, но тварь не пустит… Ни-за-что. Капли срываются со стен в ритме жуткого танца и фоном доносится чей-то далёкий крик. Хлюп-хлюп-хлюп, кто-то пытается сбежать. Выбраться на волю. Глупо. Бесполезно. Так бы им всем сказал Билл. Канализация — это иллюзия, она бесконечна, как отражение зеркала. Бег только забавляет монстра, пропитывает мясо страхом, как изысканным маринадом. Билл знает. Он когда-то бегал, а теперь у него нет ноги, и он лишь танцует этот безумный танец бездушной куклой в лапах собственного мучителя. Когти предупреждающе протыкают бока, не глубоко, лишь, чтобы мальчик не забыл, что главный — клоун. И всё внимание лишь ему. Его рукам, что держат. Его языку, что наконец вынырнул с уха и начал вылизывать уже лицо, подбираясь ко рту. Его взгляду, что не пускает. Е-му… Придя домой, он отправляет Джорджи в душ, старательно игнорируя все вопросы о клоуне-из-канализации. Его всё ещё потряхивает, знакомый взгляд вновь поднял муть воспоминаний в голове, что всё не найдут себе места. Ему страшно, но он слишком старый, чтобы бояться страха. Он слишком много раз сталкивался с Пеннивайзом, чтобы тот остался для него чудовищным в своей абстракции. О нет… Он — чудовище в своей определённости. С точным рационом, привычками и слабостями. Интересно, не слишком самовлюблённо считать себя одной из последних? Но даже если и да, ему по-фиг. Фи-о-ле-то-во. Странно в семнадцать бравировать опытом, но ему можно. Видно, Черепаха что-то перепутал, вновь пуская в привычное перерождение уставшую душу Уильяма. Может сама (или сам, за столько раз он так и не разобрался в поле этого существа, чтобы его этакого) уставшей была, хах. В доме играет «К Элизе», мама, не прерывая игры, говорит, что-то о неудачниках… Но Билли — это не интересно. Они были его друзьями ещё вчера, или две жизни назад (а это почти сотня лет в сумме, очень-очень долго для человека), в которых он рождался не в Дерри и знакомился со своим кошмаром в намного старшем возрасте. Впрочем, итог у них всё тот же. Его ждёт клоун. Пеннивайз. Закрывает глаза, а под веками канализация, вся прошита паутиной, что твёрже стальных канатов и острее кухонного ножа для мяса. В центре паутины паук, большой-большой, щурит свои сто тысяч (никак не восемь, вы о чём) глаз, щёлкает жвалами, средь каких мелькает детские пальчики, неподвижно застыл. Он ждёт. Оно ждёт. Выбраться из дома не сложно. Сложно уложить малыша Джорджи спать, тот хнычет и будто чувствует что-то, не отпускает брата. Спи, Джорджи, спи. Монстр сегодня не придёт, монстр будет есть моё лицо, ему не до тебя, маленький. Спи. У Билла даже есть выбор между входом в Пустоши и домом на Нейболт-стрит. В Пустошь тащиться откровенно лень, всё ещё капает дождь и пугающий дом кажется желанным приютом. Там хотя бы не льется вода. И есть надежда, что в канализацию так и не придется тащиться, вдруг повезёт? Дверь в дом заколочена, но ему она не нужна. Под крыльцом всё также разбито окно в подвал, а оттуда в сам дом — одна дверь. Ехидно скрипнувшая, стоило переступить порог, захлопнувшаяся, дверь. По дому разносится звон колокольчиков, чьи-то подозрительно хорошо слышимые ноги шаркают на втором этаже. Билл устал бояться. Он просто сдирает белую ткань с дивана и ложиться на него. Так намного удобней, чем метушиться, куда-то бежать. Всё равно, всё будет так — как захочет Оно. — Билли, Билли, Билли-бой… — напевно проноситься по комнате, в мотиве музыкальных шкатулок. Скрипит паркет. — При-вет… — тянет клоун, появившийся из-за спинки дивана, оба звериных глаза смотрят на мальчика, совсем забыв о собственной косоглазости. Билл молчит. Только почему-то в проглоченном смешке растягиваются губы, чтобы потом вновь собраться в тонкую нитку. Он словно забыл в тот миг, где находится и зачем пришёл сюда. Словно… — Малыш Билли рад видеть своего друга Пеннивайза? Пеннивайз рад Билли, Пеннивайз соскучился, — тело неестественно изгибается и продолжение фразы звучит прямо возле уха Денборо, — по нашим танцам. — Почему я помню? — не то, что это его интересует. Он сам не знает зачем спросил, может чтобы увидеть, как ярко-алые губы картинно сложатся в буква «о»? А затем расползутся в лукавой улыбке, обнажив выпирающие резцы. И холод шёлковых перчаток коснётся его щеки. Тихий смешок, такой непривычный. Завораживающий. Как всегда. — Не знаю, Билли-бой. Но не волнуйся, так ведь только веселее. Хотя жаль, что не будет обязательных моментов с погоней, соплями и обвинениями, — тело полностью переползло на диван, вжимая теперь мальчика в него. — Ты так хочешь побегать? — это прозвучало саркастично? — Билли, Билли, Билли-бой… Пожалуй поиграем сегодня в другие игры, да, малыш?.. — одна рука всё также лежала на щеке, пальцем оглаживая уголок рта, нарочно задевая губы. Вторая же, такая же несуразна длинная, внезапно оказалась на ширинке. Пока ещё абсолютной безучастной, но… В одной из жизней у Билли не было младшего брата Джорджи, зато был старший, Джерар. Джерар очень любил своего младшего брата, так сильно, что в какой-то момент сделал его своим. Только-только своим, собственным. На хрупкой спинке он оставлял свои метки, чтобы никто не отнял, а Билли слишком любил брата, чтобы сопротивляться. Он был ребёнком, без груза любых воспоминаний, кроме тех, где был любимый братик. Пеннивайз убил Джерара, стоило ему проснуться. Вот только тело не оставил парить, нет, оно кусками было раскидано по комнате юноши, а голова, во рту которой был засунут оторванный пенис, стояла на полочке в комнате Билла. Это было первое, что он увидел, проснувшись. — Билли — мой! — Открой ротик, малыш Билли, покажи свои прелестные зубки дядюшке Пеннивайзу, — нечеловеческий язык огладил нижнюю губу, не делая ни попытки самому прорваться во внутрь. — Когда ты говоришь «дядюшка» сходство с педофилом становится пугающе-идеальным, — но затем послушно открыл рот и, прищурив глаза, медленно огладил собственным языком зубы. Ещё стоя на улице, он хотел этого ебанутого клоуна. Он столько раз умирал от его руки… И столько раз получал ярчайшие оргазмы своей жизни… Это можно было бы назвать Стокгольмским синдромом. Наверное, именно он и есть. Но Биллу нравится, а если он что-то и понял после сотни жизней — только твои желания и имеют смысл. Поэтому он послушно выгибается, когда обманчиво нежная рука обвивается вокруг его члена. Хрипло стонет, когда первый палец входит в девственный проход и внутри, как сотней иголок покололо. Всего лишь магия демона, в конечном итоге, у мальчика не было возможности поставить себе незаметно клизму. Зато теперь внутри всё чисто и намного чувствительней — приятный побочный эффект. Поэтому, когда прямо внутри выросший на пальце коготь несильно царапает — закатывает глаза и придушенно стонет. Возможно, он мазохист. Возможно, это точно. Но ведь так сладко… Клоун довольно щурит звериные глаза, запуская вторую руку в волосы мальчика и выгибая голову того, для лучшего доступа к шее. Опасно-острые зубы вгрызаются в неё, выдирают болезненный стон, которым так приятно-сладко вибрирует эта плоть под зубами. Но когда отпускают — там только наливающийся синяк, следы зубов, метка принадлежности. Вскоре такой же расцветает ровно на кадыке. Пальцев тем временем становится уже три, когтей больше нет, лишь ногти, чуть длиннее, чем надо, но от этого лишь лучше. Они давно уже на полу, а Билл, хоть убейте (лучше не надо), не может вспомнить, как они там очутились. Пеннивайз не человек, клоун — это лишь самая привычная, любимая, оболочка. Стоит захотеть — костюм исчезает, вместо него неестественно белая кожа, член больше смахивает на щупальце, толстый. Очень-очень толстый у основания, приятно-слизистый (или это только Билл такой извращенец, что ему нравится), к концу сужался. Он весь пульсировал, чёрные вены вздулись и кончик подрагивал. Билла одним движением перевернули на живот, хлопок по попе — стон и мальчик послушно встает на четвереньки, выгибается в пояснице и кладёт голову на руки. Он хочет-хочет-хочет этот член внутрь, в себя. Он так приятно растянут, синяки и укусы на торсе лишь несильно ноют, привнося приторно-сладостную нотку в творящиеся безумие. Острые, вновь появившиеся, когти до крови цепляются за бедра подростка, когда монстр одним движением входит до конца. Билл стонет, он уже не знает приятно ему или больно, но член его всё также стоит, во всю сочась смазкой. Пеннивайз движется размашисто, крепко впиваясь в бедра, буквально держа их на весу. Ноги мальчика подрагивают, мышцы сводит судорога, внутри капец-вашу-мать как приятно, и под веками начинают приближаться звёзды. Чудовище за спиной тоже близко к своей кульминации, оно рычит и поднимает темп до скорости возникновения огня от трения. Оргазм наступает внезапно-ожидаемо, Билл сгорает в нём, как в том огне, что уже должен был вызвать в его теле демон. Этот огонь выворачивает его наизнанку, опустошает, лишает и намёка на связные мысли. От него хо-ро-шо. Правильно. Последние несколько движений и Пеннивайз застывает, утробно порыкивая, только внутри Билли чувствует, как течёт теплая, обжигающе-горячая, сперма. Когти в который раз за вечер исчезают и бёдра, лишенные поддержки, глухо стукают об пол. Парень почти спит, и клоун лишь обвивает собственными конечностями, как щупальцами, такое знакомое тело, окутывая в тепло собственной оболочки. Пристывший Билли — скучный Билли, а ему не хочется так скоро терять прелесть его нежной кожи. Сладкой, нежной кожи. На которой так естественно смотрятся его кроваво-лиловые метки. Оно вновь в клоунском костюме, сыто облизывается и довольно прикрывает глаза. Билли его, и в этой, и последующей, и во всех предыдущих жизнях. Только его. Его самый сладкий малыш. Тогда, после первого знакомства, он пытался его забыть. Заесть сладость крови и страха другими, но так ничего и не вышло. Из жизни в жизнь он убивал его, ел, пытался растянуть священную трапезу как возможно дольше. Раз за разом, пока впервые не сделал это тело своим на самом примитивно-животном уровне. Измазал в собственном семени, и никогда прежде это мясо не было так пикантно. Он никому его не отдаст. Эта карамелька только его. Личная сладость Пожирателя Миров. Билли-бой будет жить вечно, со всеми своими воспоминаниями и с собственным добровольным решением. Тихо звенели колокольчики. А старый, давно разваливающийся, дом плыл в вечной темноте и холоде Ничего и Нигде.