Изучи мои шрамы

«Кто любил, тот носит шрамы» Альфред де Мюссе

Сизый дым благовоний закручивается в причудливые кольца. Шэнь Цзю проводит ладонью над курильницей. Этого хватит. Хватит, чтобы окурить комнату мрачным туманом снов и воспоминаний. Хватит, чтобы поддаться секундному желанию, острому, как укол стальной шпилькой — в самое сердце, минуя кожу и мясо, пуская густую кровь. Сладкое вино плещется через край пиалы. Глиняный кувшин украшает затейливая роспись. Аромат тянется над столом, пробираясь под кожу. Юэ Цинъюань зябко поводит плечами. Этого хватит. Хватит, чтобы, решившись, преодолеть расстояние в один шаг — шаг через пропасть, что глубже и страшнее самой Бесконечной Бездны. Хватит, чтобы завершить путь в несколько тысяч ли, чтобы замкнуть круг, чтобы — хотя бы на короткий миг — вернуться домой. Комната опутана дымом, как невеста вуалью. В сером дрожащем мареве темные глаза Шэнь Цзю влажно блестят, расширенные зрачки манят, как глубокие омуты. Длинные ресницы дрожат, бросая тени на высокие скулы. Веер складывается с тихим шорохом — ничто не скрывает приоткрытых губ. Сладкий дым манит и заставляет забыть обо всем. Наполняет голову легким шумом и свежим ветром. Шелковое полотно сползает с плеч, открывая руки. Вкус вина на губах слегка горчит — самую малость, но сладость перебивает горечь. Момент пойман на край ладони, дрожит на кончиках пальцев, как напуганная бабочка. Юэ Цинъюань делает шаг вперед, неверные ноги с трудом ощущают притяжение земли. Вино кружит голову, бьет наотмашь, позволяет на миг забыться, усмиряя бурные ветра, бродящие по опустевшему сердцу, похожему на брошенный дом. Кожа к коже, глаза к глазам, утром они забудут об этом. Шэнь Цзю позволяет себя обнимать, отдаваясь дымному мареву, текущему по рекам вен. Его кожа горит в тех местах, где прикасается Юэ Цинъюань, горит, как под раскаленным клеймом, но он длит и длит мгновение, опасаясь пошевелиться. Юэ Цинъюань пробует на вкус его губы — такие же горько-сладкие, как вино, крепкое, выдержанное вино, из тех, что способно свалить с ног с одной только чашки. От вина кровь кипит в жилах, и сердце бьется прерывисто и быстро, дыхание учащается и жар мутит разум. Шэнь Цзю отстраняется от Юэ Цинъюаня, обходит его со спины и допивает вино из его пиалы. Губы его обхватывают бледный фарфор в том месте, где ранее касались губы Юэ. Юэ Цинъюань проводит ладонью над курильницей, разгоняя густой дым, принимающий причудливые формы. Шэнь Цзю возвращается и берет Юэ Цинъюаня за руку, проводит большим пальцем по ладони, очерчивая глубокие линии. Ведет за собой, к кровати за шелковым пологом, опускается на прохладные простыни, позволяет одежде соскользнуть к ногам. Пальцы Юэ Цинъюаня гладят его по лицу, накрывают губы, очерчивают линию скул, но Шэнь Цзю вновь перехватывает его руку и уже не отпускает. Ему нужно направлять его ладонь — иначе Юэ Ци ничего не увидит сам, Юэ Ци слеп, хотя глаза его зрячи. Юэ Цинъюань позволяет вести свою руку, ощущая каждый шрам, каждый след, когда-либо появлявшийся на теле Шэнь Цзю. «Этот — уличные мальчишки...» «Здесь — работорговцы, решившие, что я плохо играю и оттого мне плохо подают...» «А это — уже из дома Цю...» «Вот от этого ты не уберег меня, Ци-гэ». «Ты бросил меня, и вот этот — напоминает об этом». «Ты оставил меня, и потому он здесь». Шэнь Цзю отклоняется, ложится на спину, позволяя Юэ Цинъюаню изучить и рассмотреть каждый шрам, каждый след, напитаться болью, которую сам Шэнь Цзю ни на миг не переставал испытывать. Каждый день. Каждый час. Ты бросил меня, Юэ Ци, и они сделали это со мной. Юэ Цинъюань едва касается его тела, мягко гладит грудь, плечи, бедра, едва слышно выдыхает — когда Шэнь Цзю поворачивается спиной, опираясь на локти. Его губы у основания шеи — тоже словно клеймо. Это моя вина. Это только моя вина. Комната дрожит в бледном дыму, вино горчит на губах, и поцелуи тоже — горчат. Шэнь Цзю позволяет целовать каждый шрам, зная, что наутро вновь облачится в броню из тончайшего шелка и острой улыбки. И никогда больше не позволит напомнить об этой боли, которую снова и снова испытывает — от каждого вздоха, каждого прикосновения Юэ Ци. Сердце перевито тонкой нитью, которая режет, режет, режет и никак не дорвет до конца, нет в ней ни милосердия, ни жалости. Любви — и той не хватает. Юэ Цинъюань льнет телом к телу, разделяет вино в поцелуе, чувствует, как сильнее сдавливает горло невидимая удавка, отсроченный приговор — в нем слишком много милосердия и прощения, которое можно вымолить, но невозможно принять. Они целуются до рассвета, сплетаясь телами плотно и жарко, и ни один не переступает черту — пальцы задерживаются на шрамах, вино горчит, дым постепенно рассеивается, отражаясь в гладкой поверхности зеркала на стене. Под утро Шэнь Цзю гасит последнюю палочку благовоний. Девицы из борделя постарались на славу, ароматы, что раскрывают желания и вызывают тайные страсти, были проверены сотней мужчин и не подводили никогда. И никогда не действовали на Шэнь Цзю. Юэ Цинъюань запечатывает горлышко кувшина, где осталось две трети вина — такого крепкого, что валит с ног любого, даже самого закаленного воина. Любого, кроме него самого — что ни делай, опьянеть не получалось. Дым и вино — как шелковый полог кровати, скрывает их от самих себя, обманом сжимая мир до размеров опустевшей спальни. Рассвет пробуждается в тишине.