Шелк

Дело шло к свадьбе. Собственно, куда ж ему еще было идти. Лю Цингэ был человеком простым и мыслил тоже просто. Если уж сошелся с кем-то на пути совершенствования — иди до конца. Лю Минъянь учила, что к выбору спутника надо подходить обдуманно и не торопиться с решением. Лю Цингэ уверенно отвечал, что его выбор даже слишком, слишком обдуманный. В конце концов, Шэнь Цинцю занимал слишком много места в его жизни, мыслях и сердце, и раз уж не вышло отодвинуть его с дороги, придется по этой дороге пойти рука об руку. Кто бы возражал! *** Там, в пещере Единства Душ, Шэнь Цинцю спас ему жизнь. Вот так бывает — ненавидите друг друга до боли, до слез почти ненавидите, цепляетесь при каждом удобном случае, едва не в глотки норовите вцепиться — ни с чего, просто потому, что бесит. До кончиков волос — бесит. И хочется зацепить, задеть, накричать, пнуть посильнее — и пускай, что в обратку прилетит. Так и жили. А потом все изменилось — в один миг, в один вечер, и вот ты уже с долгом жизни и дырой чуть ниже сердца. В сердце — вторая дыра, от тоски и непонимания, я же тебя… Да что же ты… Но долг есть долг, и надо его отдать. Долг жизни и перед врагом остается всего лишь долгом жизни. А если уж так повернулось, что не “всего лишь” и не “перед врагом”, так надо благодарить богов за счастье такое. *** Сошлись на том, что это было искажение ци и что Шэнь Цинцю оно пошло на пользу. В самом деле ведь изменился! Характер словно почистили, выправили, распутали узлы на шелковом шнуре, размяли застывшие мышцы. Как плотину прорвало — Лю Цингэ знает. Случалось и раньше слушать меридианы Шэнь Цинцю. Теперь что-то точно изменилось. Чище стало. Чище. Чистота — это странное слово, но его чаще всего хочется применить к этому новому, незнакомому Шэнь Цинцю. Во многом он прежний. Во многом — такой же. Все так же бесит своими тонкими жестами, острыми взглядами, улыбкой, таящейся за веером. Но его больше не хочется… ударить. И не только потому, что долг жизни. Рука Лю Цингэ, привычно сжимающаяся в кулак, разжимается и открытой ладонью накрывает пальцы. *** Все, что делает Шэнь Цинцю — так не похоже на него, и при этом нет сомнений: нельзя поступить иначе. Он изменил отношение к Ло Бинхэ — и не прогадал, судя по тому, что рассказывал о его кулинарных талантах. И закрыл его собой… Пострадал за ученика. Лю Цингэ в глубине души не уверен, что смог бы так же. Да у него и ученика-то нет. А вот Шэнь Цинцю есть — с ядом, текущим в крови, с шальной улыбкой на губах. Лю Цингэ любуется закатным солнцем в отражении его глаз. Он никогда не видит в них себя. *** Ненавидеть Шэнь Цинцю было легко. Когда ненависть ушла — стало тяжелей. Провокации остались неизменными, но их оттенок сменился. Из взгляда Шэнь Цинцю ушла затравленная ярость уличного щенка — коим он и являлся, и случилось что-то другое. То, чему Лю Цингэ долго не мог подобрать названия, а потом смог. Растерянность. Растерянность обезоруживала. Лю Цингэ знал, как обращаться с чужой ненавистью, как управлять ею, как направить и обратить ярость врага против него самого. Знал он и то, как из собственной ненависти получать силы для боя и противостояния. А что с растерянностью делать — не знал. И со слабостью, которая вдруг перестала быть досаждающей занозой под ногтем. Раньше Шэнь Цинцю хотелось посильнее ударить — за то, что посмел быть слабым. Теперь — хотелось защитить. Только подумать — защитить Шэнь Цинцю… Но тот вдруг стал бросаться оголтело в самое пекло, не думая о последствиях, подставляясь под удары, принимая их на себя — что с ним поделать, только вставать плечом к плечу с мечом в руке, прогонять нападающих прочь и разбираться с последствиями. Ненависть ушла. А Шэнь Цинцю остался. *** Шэнь Цинцю подобен прохладному источнику. Шелка его одежд струятся подобно прозрачным водам ручья. Он ступает плавно и медленно, двигается сдержанно, а веер скрывает лицо, но глаза — глаза постоянно на виду. Зеленые, прозрачные, как два нефрита, и взгляд пристальный, словно он видит насквозь каждого, с кем имеет дело. И улыбка — острая, точно нож. Это тоже появилось недавно. Глаза раньше были темнее и злее, и улыбка ранила, по-другому было. Что бы ни случилось с Шэнь Цинцю, что бы ни вызвало ту лихорадку, но она определенно что-то наладила в нем, сделала мягче, податливее. Пить бы и пить эту воду из сомкнутых чашей ладоней. Лю Цингэ видел свои чувства как тяжелый раскачивающийся маятник. Вот ненависть, оглушающая до крови в ушах, вот желание сжать кулак и рассечь лицо, вот желание напоить его его же собственной кровью — и вот ладонь раскрывается, полная ласки и тепла, накрывает бледную руку, чинит меридианы, наполняет кровь золотым сиянием собственной ци… Маятник раскачивается все медленнее, все дольше остается на той стороне, где свет и ласка, и каждый раз, возвращаясь, проходит через одну и ту же точку: Шэнь Цинцю. Во всем есть баланс. Природа стремится уравновесить саму себя. Для того, чтобы уравновесить Лю Цингэ, она выбрала Шэнь Цинцю. *** Первый поцелуй — почти случайный, легкий, как взмах крыла бабочки — приводит обоих в ужас. В зеленых глазах Шэнь Цинцю вспыхивает такая сложная гамма чувств единовременно, что Лю Цингэ в жизни не взялся бы распутывать этот клубок. У самого же сердце бьется где-то в горле, а от ощущения раскрывающихся под его напором губ внизу живота становится тянуще-горячо. На скулах Шэнь Цинцю полыхает румянец — непривычный, оттого еще более притягательный. Кроме них на берегу реки никого нет, бамбуковая роща пуста, но веер все равно взмывает к лицу, скрывая его выражение. Лю Цингэ манит его взгляд — задумчивый, обращенный внутрь себя, словно Шэнь Цинцю обращается к неизвестному внутреннему голосу, спрашивая у него совета. В такие минуты он недосягаем. В мыслях он не в бамбуковой роще и даже не на Тихом пике, и Лю Цингэ страшно подумать о том, чтобы нарушить его покой. Веер падает, закрываясь о подставленную ладонь, а потом мир опрокидывается вверх дном: длинные пальцы Шэнь Цинцю путаются в волосах, губы жарко прижимаются к губам. Словно внутренний голос, у которого Шэнь Цинцю спрашивал совета, дал разрешение всему этому быть. Лю Цингэ и не думал отказываться. *** Тело Шэнь Цинцю на ощупь — как драгоценный шелк. Лю Цингэ из хорошей семьи, он знает цену хорошим вещам, дорогим тканям, драгоценностям, равных которым нет ни в мире демонов, ни в мире людей. Все это у него было. И все это он отдал бы не раздумывая за одну ночь с Шэнь Цинцю. Лю Цингэ высвобождает волосы Шэнь Цинцю из тяжелой серебряной заколки и замирает, любуясь тем, как струятся они черной волной по белым плечам. Идеальное зрелище. Может ли что-то быть прекраснее? Может, понимает Лю Цингэ некоторое время спустя, когда длинные ноги ложатся ему на плечи, а в воздухе сгущается аромат лекарственного масла, смешиваясь с сандаловым дымом. Шэнь Цинцю принимает его в себя, чуть морщась и кусая губы, и Лю Цингэ входит до конца сразу, быстро, торопясь сцеловать крик с этих губ. Они не должны быть искусаны в кровь, они должны мягко раскрываться под его ртом, как лепестки сливы. Шелковая кожа Шэнь Цинцю вскоре становится влажной от пота, тишину спальни нарушают только звуки страсти и тихие ругательства, которые Лю Цингэ сцеловывает на лету. Шэнь Цинцю выгибается в его руках, пытаясь найти правильное, удобное положение — и находит, после чего все ругательства оказываются забытыми. А тихие, рваные стоны нравятся Лю Цингэ намного больше. Шэнь Цинцю восхитительно играет на цине, а Лю Цингэ умеет играть на Шэнь Цинцю. И именно так все и должно было сложиться. *** Вот потому дело и шло к свадьбе, и пришло бы, не вернись из Бесконечной Бездны демонический ублюдок Ло Бинхэ. Не следовало ему этого делать. Не следовало.