Дождь, кровь, Невервинтер

      Алисма знала, что должна сделать: спуститься вниз, помочь дяде, отвлекаясь на музыку или чужое веселье, но вместо этого продолжала лежать на кровати, тупо разглядывая узоры, в которые складывались трещины на потолке. Ей не хотелось ни слушать, как хохочет над солеными шуточками моряков Нишка, ни ловить на себе встревоженные взгляды Дункана, который будет донимать расспросами, чем еще порадовать его заработавшегося цыпленочка; принесенный им ужин уже и так остывал на столе.              То, что собственными мыслями можно измучить человека не хуже, чем пыточными инструментами, Алисма знала давно, и все же обычно фантазии были ее отрадой, сладким убежищем, в котором она проводила время, чувствуя себя почти такой же счастливой, как будто они сбывались наяву. Сейчас все было иначе. Она никак не могла выбраться из-под земли: перед глазами петляли улочки и туннели, а запах крови, дерьма и гниющего мяса наполнял ноздри несмотря на то, что Алисма дважды вымылась с мылом и жесткой мочалкой и выкинула за порог грязную одежду. Ее вдруг накрыло порывом написать отцу, все-таки закончить то злосчастное письмо, она даже схватила перо… и снова представила, как пишет Дэйгуну: «За мной гналась толпа зомби! Меня пытался задушить паук-скелет!» и получает спокойный ответ: «Но ведь не догнали же и не задушили». Дэйгун игнорировал любой ущерб, который считал поправимым; непоправимой в его понимании была только смерть, но о ней уже поздно было печалиться. Нет, он не стал бы за нее волноваться. Можно было все же спуститься вниз и поплакаться Дункану, но, поразмыслив, Алисма отказалась от этой мысли. Он бы как раз поволновался вовсю, но пугать и тревожить дядю как раз не хотелось: он выглядел таким счастливым, когда мог весь вечер перекрикиваться с посетителями и украдкой шлепать по заднице Нишку! Разве не от всего этого — монстров, крови, опасности — он когда-то попытался укрыться во «Фляге»? Нет, из-за его переживаний она только почувствует себя виноватой.              Алисма вернулась на кровать, попыталась представить что-нибудь приятное, что могло бы отогнать воспоминания о сложенных для мерзкого ритуала мертвецах и костяных тварях, и первым на ум — как и всегда в последнее время — приходил сэр Касавир, но и тут воображение играло с ней жестокие шутки. Казалось, все прежние фантазии обратились против нее, чтобы измучить, потому что теперь в них сэром Касавиром единолично владела мадам Офала. Зрелая, опытная, знающая о сексе и магии все, которой не приходилось из кожи вон лезть, чтобы произвести впечатление или защитить себя — мужчины и монстры сами падали к ее ногам…              Что из себя по сравнению с ней представляла мушиная точка в глубокой тени — Алисма Фарлонг? Да, собственно, и не Фарлонг вообще, как не уставал напоминать Дэйгун: «Ты можешь называть меня отцом, но ты должна знать, что на самом деле это не так». И она все равно его так называла, да что там, даже не отцом — папой, из упрямства, чтобы позлить, в надежде, что… Но, конечно, ничего не менялось. Сейчас, когда она закрывала глаза, пытаясь уснуть, сэр Касавир и Дэйгун странным образом сливались в одну фигуру — страшно далекого, страшно спокойного мужчины, от которого ничего-то она не добьется. Как вообще она могла мечтать о том, что сэр Касавир хотя бы ее пожелает? Разумеется, он прекрасно воспитан и галантен, как положено паладину, но чем ей заинтересовать его? Достаточно представить, что вытворяла с его телом Офала…              Алисма врезала кулаком по раме кровати так, что сама подскочила, охнув от боли, и это немного привело ее в чувство. Она легонько потрясла головой, словно пытаясь выкинуть из нее всякие глупости, и обещание никуда не выходить, данное Кормику, тоже выскользнуло будто само самой. Теперь она удивлялась, как не додумалась до этого сразу: надо повидаться с сэром Касавиром! Просто побыть с ним немного рядом, чтобы дурацкие страхи развеялись без следа. Что это она надумала: и ничуть он не Дэйгун, ему не плевать на ее дела и мысли, он внимательный, надежный, всегда готовый выслушать друг... ну и пусть, что только друг!              Ей почему-то захотелось надеть для встречи с ним платье, но, рассмотрев в зеркале свою стриженую голову с топорщившимся ежиком волос, Алисма отказалась от этой идеи: выглядеть нелепо она боялась куда сильнее, чем выглядеть непривлекательно. В итоге вместо рубахи она натянула белую блузу без воротника и даже откопала на дне сундука черный бархатный корсаж. Поверх наряда и перевязи с мечом Алисма накинула плащ с лейтенантским значком, и все же чувствовала себя воришкой, пытающимся улизнуть с награбленным из лавки.              На улице это ощущение только усилилось. Уже стемнело, и, перебежками передвигаясь между редких фонарей, Алисма постоянно чувствовала за собой слежку — но не культистов, на которых намекала мадам Офала, а собственной нечистой совести. И все же она вздохнула с облегчением, завидев неказистую вывеску «Сломанной печати». Гостиничка была жалкой, но поэтому в ней не задавали лишних вопросов, а это сейчас для Алисмы было важнее всего. «В какой комнате проживает господин Касавир?» — небрежно осведомилась она у стойки, освещенной только чадящей лампой, и ей столь же равнодушно ответили, что в десятой.              И все-таки у двери мужество чуть не оставило ее: Алисма замерла с занесенным кулаком, не решаясь постучать. Она могла простоять так долго, напряженно прислушиваясь, до крови кусая губу, но дальше по коридору распахнулась дверь, полоска света, клуб табачного дыма и мужской гогот выплеснулись наружу. Представив сальные шуточки и вопросы: «А если заплачу тебе больше, крошка?», она заколотила в дверь.              — Сэр Касавир, добрый вечер! Это Алисма!              Наверное, «добрый вечер» через дверь звучало глупо, но она так и не смогла придумать, как обратиться, чтобы сэр Касавир не подумал, что к нему пришли с дурными вестями.              Дверь не открывалась мучительно долго; сердце Алисмы падало; в соседней комнате чья-то тень заслоняла полоску света, обстоятельно дорассказывая похабный анекдот. Но вот, когда она уже была готова броситься прочь, загремел засов. Сэр Касавир вдруг показался Алисме настоящим великаном — его широкоплечая фигура заняла весь дверной проем, а может быть, и целый мир. Он смотрел этими бессовестно синими глазами и улыбался.              — Извините, что заставил вас ждать, Алисма; и вам добрый вечер. Простите мне мой небрежный вид…              Он отступил в сторону, давая ей пройти, и она шагнула в комнату, как в омут. От волнения она даже не понимала, про что он говорит, более того, на миг ей показалось, что наваждение отступило: вот же он был, обычный сэр Касавир, серьезный и чистый, похожий на глоток лимонада в жаркий день, а не на горячительную бурду, от которой хочется глупо хихикать и вообще творить глупости…              Тут она заметила в комнате бадью перед очагом, мокрые следы на полу. Сам сэр Касавир был бос, влажные волосы липли к голове, а рубашка — к телу; наконец она сообразила, что он принимал ванну и даже не вытерся толком, торопясь ее впустить. Немедленно Алисма представила, как сэр Касавир поднимается из бадьи, совершенно голый, а вода стекает по его телу, и кровь снова застучала в висках.              Она торопливо отвернулась, делая вид, что ужасно заинтересована… да хотя бы предметами, оставленными на хромоногом столике. Отчасти так оно и было: сэр Касавир был первым мужчиной, у которого она увидела щеточку для ногтей. Лежала здесь и щетка для волос, бритва с помазком и перстень из темного металла, который Алисма привыкла видеть на пальце сэра Касавира — широкий, древний на вид, с каким-то изречением, выгравированным вокруг прозрачного зеленоватого камня.              Неожиданностью стала только винная бутылка — но хоть в чем-то сэр Касавир оказался похож на обычных мужчин. Впрочем, вина из нее было отпито едва ли наполовину: как выразился бы дядя Дункан, большой знаток этого дела, сэр Касавир едва размочил печаль.              — Позволите? — он протянул руку за ее плащом, и Алисма вдруг почувствовала себя так, словно собирается раздеться догола. Но если сэр Касавир и обратил внимание на белую блузу и обнаженную шею, то свои впечатления оставил при себе. — Я бы хотел предложить вам чего-нибудь с дороги, но, боюсь, мне совершенно нечем вас угостить.              — Да нет, все хорошо, я не голодная. Разве что… можно мне вина? — робко поинтересовалась Алисма.              Похоже, эта просьба немного смутила сэра Касавира, но все же он поспешил ее исполнить. Когда кружка переходила из рук в руки, мягкие волоски его предплечья скользнули по ее коже, и по телу Алисмы пробежали приятные мурашки. Она торопливо глотнула из кружки. Вино оказалось сладким, но очень крепким, и она чуть не закашлялась. И все же горячая волна приятно прокатилась по желудку, и Алисма почувствовала себя самую чуточку лучше.              Он предложил ей единственный табурет, сам же сел на узкую койку, застеленную серым солдатским одеялом. Взгляд Алисмы скользнул по стене над постелью — процарапанным похабным надписям, пятнам плесени, следам раздавленных клопов — и она вновь поразилась тому, как может сэр Касавир, такой опрятный и чистоплотный, жить в гнусной ночлежке.              — Извините, что ворвалась так не вовремя, — пробормотала она неловко, для расслабления делая очередной глоток.              — Напротив, Алисма, вы всегда являетесь вовремя, чтобы отвлечь меня от бесполезных и, признаться, довольно жалких дум. Откуда у вас этот талант?              Все-таки он был нетрезв — это чувствовалось и в словах, и в интонации, но больше всего Алисму поразил его совершенно измученный вид. Они виделись только вчера, но между этими вечерами, казалось, пролегла вечность — и Алисма с легким уколом вины поняла, что события сегодняшнего дня затмили для нее воспоминания об искаженном мертвом лице брата Брайли.              — Я просто настырная и громко стучусь, — не зная, что сказать, пробормотала она. — И у меня обычно плохие вести.              Сэр Касавир вскинул голову. Тревога отразилась на его лице, и Алисма поспешно воскликнула:              — Нет, на этот раз нет! Ну… почти.              Она тут же передумала вываливать на него свои проблемы: как и с дядей Дунканом, это казалось просто нечестным. Она постаралась подбавить уверенности в голос:              — На самом деле, все наконец-то идет как надо… хотя бы в нужную сторону. Мы знаем, кто в ответе за все эти ужасы… и за брата Брайли тоже… и совсем скоро их возьмем! — Она чувствовала, что покраснела, произнося это лживое «мы» (инспектор Кормик и мадам Офала, и никакого лейтенанта Фарлонг!), и снова хлебнула вина. — Надеюсь, это немного… ну, утешит вас, сэр Касавир. Я ведь так и не сказала вам… мне жаль, что с братом Брайли все случилось именно так. То есть я знаю, что от слов толку немного, но мне правда жаль и его, и вас, что вы переживаете…              — Славная вы моя Алисма!              Наверное, это говорило в нем вино, но сердце Алисмы все равно застучало как бешеное, когда он завладел ее рукой и мимолетно коснулся губами ладони. Голова стала восхитительно легкой, а тело, напротив, таким тяжелым, что Алисма сама удивилась, как это не выронила кружку.              — По правде сказать, я боялся… — сэр Касавир запнулся, — что вы больше не захотите меня видеть.              — Почему? — спросила она почему-то шепотом.              — Теперь вы знаете обо мне правду.              На бесконечно ужасный момент ей показалось, что сэр Касавир имеет в виду шашни с Офалой и даже хочет узнать ее мнение о них, но потом она вспомнила, что в прошлом было еще и убийство. И, стыдно сказать, оно тревожило Алисму намного меньше. Окончательно смешавшись, она помотала головой, надеясь, что сэр Касавир примет это за ответ: «Дело прошлое и пустое, даже не забивайте голову всякими глупостями».              — Гордец и фигляр, тогда и сейчас… Ушел из Невервинтера, не оглядываясь… Обрубил все связи с прошлым… упивался смирением и одиночеством… А пока я ждал, что красиво умру, и мои кости, как в плохой балладе, оплачут только дожди, мои друзья действительно умирали, вот так просто, между делом…              Он всматривался в ладонь Алисмы, точно пытаясь прочесть на ней некий ответ, задумчиво перебирал ее пальцы, а она, глядя на эту склоненную голову и большие руки, думала о том, что в фантазиях грезила об утонченных изящных красавцах, а в реальности сходила с ума по мужчине, во внешности которого не было почти ничего изящного и утонченного: сэр Касавир был крепким, как лесоруб, с волосатыми руками и мозолистыми ладонями. Но Алисме нравились и его обветренная кожа, и темные волоски на ней, и выпуклые квадратные ногти. И она не понимала, как такое может быть: в то время как ее сердце разрывалось от всех несправедливых слов, которыми хлестал себя сэр Касавир, тело таяло в сладкой истоме, хоть он и трогал всего-то ее руку.              — Пожалуйста, не надо так! — беспомощно сказала она. — Зачем так себя мучить? Брат Брайли все равно умер до того, как вы вернулись в Невервинтер, и не потому, что у него были плохие друзья!              Ей почти захотелось рассказать про Эми: что она-то как раз умерла из-за того, что ни Алисма, ни Бивил не догадались просто ухватить ее за юбку, ведь кто же знал, что трусишка Эми, которая боится лягушек и пауков, кинется в гущу боя… Но тут сэр Касавир посмотрел прямо на нее, и лицо его оказалось невероятно близко, и Алисма уже не хотела ни о чем думать, надеяться, рассчитывать, ждать, разговаривать, когда можно было…              Вино все-таки расплескалось по полу, когда Алисма прижалась губами к его губам, не столько целуя, сколько кусая — больше от спешки и неуклюжести, чем от страсти. Сэр Касавир оцепенел, не отвечая на поцелуй, его тело заметно напряглось. Ощутив во рту вкус крови, Алисма сама была готова отпрянуть, прежде чем ее оттолкнут, но вместо этого почувствовала, как ее тянут вперед, притискивают к чужому телу. Дурацкая стыдливость внезапно всколыхнулась в ней: может быть, все происходило слишком быстро… но тут Алисме вновь представилась Офала в объятиях сэра… нет, просто Касавира, — белая, пухлая, с рыхлых животом и обвисшими сиськами, и страх смыло волной ненависти. Старая блядища, надо думать, не стеснялась, вот и получала то, что хотела! Касавир прижал ее к себе, и она уже без сомнений оседлала его колени.              Это ничем не напоминало фантазии, где тело любовника под ней было бесплотно-гладким, а руки — просто повторением ее собственной руки. Теперь Алисма сидела верхом на крупном мужчине, который гладил и мял ее спину и зад, его язык скользил по ее зубам, оставляя вкус вина и слюны, ее кожу покалывала щетина, колючая, как кожура каштана, — и от реальности происходящего шла кругом голова. Алисма только пискнула, ощутив жадные прикосновения влажного рта к шее, а потом и к обнаженному плечу, с которого Касавир с неожиданной грубостью сдернул блузу.              Он присасывался к ней, едва ли не взгрызался в тело, словно в спелый плод, и от этого мурашки бежали по всему телу, отдаваясь покалыванием в напрягшихся сосках и мучительной пульсацией между ног, и, сама не своя от ужаса и возбуждения, Алисма опустила руки между их телами, пытаясь нашарить и расстегнуть ремень, чтобы уж точно — с головой и в омут…              Именно сейчас, когда она меньше всего ожидала этого, Касавир замер.              — Не надо, Алисма, не надо, прости меня, так нельзя…              Она все еще цеплялась за него, и он хватал ее руки, целовал костяшки пальцев, прижимал их к своим щекам, но Алисма так хотела, нет, жаждала иного, что не ощущала этой нежности.              — Прости меня, милая… Что же я чуть с тобой не сделал, что я мог с тобой сотворить…              — То, чего мне хотелось! — выкрикнула она ему в лицо с детским безнадежным упрямством, чувствуя, как щекочет в носу от подступающих слез.              Он покачал головой, глядя с такой скорбью, словно до этого собирался ее убить, а не заняться любовью, и обида Алисмы превратилась в ненависть, такую же сладкую и пульсирующую, как неутоленное желание. Она скатилась с его колен.              — Я недостаточно умелая для вас, да? У вас только на старых шлюх встает? Мадам Офале вы ведь не говорили «не надо» и «так нельзя», когда заваливали ее в койку? Да вы человека убили, чтобы с ней трахаться, ни с кем не делясь!              Это была секундная радость — говорить гнусные, грязные вещи, зная, что удар придется по больному. Наблюдать, как мертвеет его лицо. Она как будто плюнула сэру Касавиру в глаза, когда ему нельзя было даже утереться, но тут же Алисму саму затошнило от этого. Она метнулась прочь, откинула засов, вывалилась наружу, слыша, как он зовет ее, бежит следом — но не собиралась останавливаться и неслась все быстрей и быстрей, по лестнице, через холл, на улицу, как будто от этого зависела ее жизнь.       

* * *

             Под моросящим дождем гнев и вино согревали Алисму совсем недолго. Плащ остался в «Сорванной печати», и холодные капли за шиворотом приводили в чувство не хуже пощечин. Вопрос: «Что же я наделала?» звенел в ушах противнее комариного писка. Вскоре ее начало трясти — не от холода, а от понимания: она разрушила абсолютно все! Доверие и дружбу сэра Касавира, уважение к самой себе. Дядя, наверное, уже обнаружил ее исчезновение из комнаты и сходит с ума… Сэр Касавир уже никогда не посмотрит на нее с улыбкой, не подаст руки… А как она явится на службу без оружия и лейтенантского значка, как будет объясняться с Кормиком, с капитаном Брелейной?..              Мысли путались, мешались, значимое казалось глупостями, глупости — чем-то значимым, и, представив, как возвращается к сэру Касавиру с униженной просьбой отдать вещи, она чуть не расхохоталась, а потом принялась всхлипывать снова.              — Алисма!              Она совершенно не ожидала услышать его голос, но сэр Касавир действительно бежал к ней — в рубахе, но обутый, и, как ответ на ее мысли, — с перекинутым через руку плащом. Но даже смотреть на него издали было мучительно, а уж позволить ему приблизиться… Это было глупо, но так сегодня был вечер глупостей, и Алисма вновь задала стрекача. Над мостом Виверны стелился туман, и она рванула через него, надеясь затеряться в сизой пелене, а дальше как-нибудь вернуться во «Флягу» окольными путями.              — Алисма, прошу тебя, подожди!              Боги знают, как он ухитрялся находить ее в лабиринте запутанных улочек старой части Невервинтера — может быть, знал город лучше, а может, и пользовался какими-то своими паладинскими заклинаниями. По крайней мере, час был поздний, и они не веселили прохожих этой нелепой погоней. Алисма постоянно слышала за спиной шаги, шарахалась от смутных силуэтов в тумане и просто не могла заставить себя остановиться и подождать — наверное, в этом случае она бы сделала что-то безумное: рыдая, бросилась бы к его ногам, умоляя простить, или ударила бы, или… Ей совершенно не хотелось узнать.              В какой-то момент она бросила взгляд вверх и по-дурацки захихикала, увидев в конце улицы заднюю стену и башенки «Маски лунного камня»: похоже, ноги сами принесли ее туда, где ей было самое место! Но, может быть, именно здесь сэру Касавиру не придет в голову ее искать, и Алисма, утирая слезы, побрела к пустующей коновязи — посидеть и отдышаться.              Что-то обожгло холодом ее обнаженный затылок. Алисма хотела поднять руку, коснуться будто бы ужаленного места, но не смогла; ног под собой она тоже больше не чувствовала. Обездвиженная, беспомощная, она начала заваливаться вперед, но чужие пальцы впились в ее загривок и развернули к себе, точно куклу.              Еще ничего не понимая, Алисма увидела над собой мужское лицо: молодое, с тонкими чертами, в обрамлении пышных каштановых волос, поднимающихся надо лбом изящной волной, — а потом перед ее глазами блеснула сталь.              Боль пронзила Алисму от макушки до кончиков пальцев, но заклинание все еще удерживало ее, и она даже не моргнула, продолжая глядеть перед собой — на красивое лицо в мелких брызгах крови, на стены, на опрокинувшееся небо и мягкие сафьяновые сапоги, сменившиеся кошачьими лапками, когда убийца отпустил ее тело и прошмыгнул мимо уже в ином обличье.              Она чувствовала боль, она чувствовала холод, она чувствовала горячую влагу, растекающуюся по шее и груди, она плыла в ней, тонула, захлебываясь, ее мутило от пряного запаха свежей крови, но перед глазами было все то же затянутое белесой дымкой небо, а в голове — одна мысль: теперь она знает, как они все умирали. Как умирает она сама.              — Алисма!              Земля закачалась, когда сэр Касавир рухнул на колени рядом с ней. Его лицо казалось белым, как простыня, в серебристым сиянии, исходившем от ладоней. Он прижал руки к ране Алисмы, слегка надавил, и тело перестало быть для нее чем-то чужеродным, тяжелой колодой, в которой метался и выл крошечный кусочек ее разума — теперь ужас захватил Алисму целиком. Она думала, что кричит, но из груди вырывалось только слабое бульканье — может быть, собственной крови, которая душила ее. От этого надо было бежать. От этого надо было бежать!              — Спокойно, милая, все хорошо. Тише, тише…              И вновь сэр Касавир хватал ее руки, удерживал, прижимал к себе, а она все металась, брыкалась, силилась вырваться из его хватки, пока незаметно для себя не соскользнула в беспокойную, пульсирующую красным черноту.