Любовь к людям

Тяньлан-цзюнь любил людей. Их нежную кожу, которую можно было поранить неосторожным движением когтей, создаваемую ими красоту — будь то здания, предметы искусства, каллиграфия или полет меча, их необычно мягкие по сравнению с демонами волосы, слои шелковых одежд, снимать которые, обнажая тела, было отдельным удовольствием. Но больше всего Тяньлан-цзюнь любил в людях правила и условности их отношений. Для демонов все было просто — кто сильней, тот и выше, приказы должны быть исполнены, или умрешь. Если Тяньлан-цзюнь хотел какого-то демона в свою постель, достаточно было приказа, потому что он был сильнейшим. За людьми приходилось… ухаживать. Он с удовольствием вспомнил то время, когда приносил цветы, фрукты и подарки госпоже его сердца. Ее восхитительно холодное поведение, ее гордость, ее вздернутый подбородок. Ах, эти сладкие дни, когда они только узнавали друг друга в любовных играх, ах, эти ремни на его запястьях… Тяньлан-цзюнь мечтательно облизнулся. Прошло около двадцати лет, и госпожа его сердца не изменилась, никто из женщин по-прежнему не мог сравниться с ней в его сердце, ему и не нужны были иные женщины, людской или демонской крови. Мужчины же иное дело. И если с демоном, опять же, достаточно было только приказа, то с заклинателем, которого захотел себе повелитель обоих миров, было гораздо интереснее. Для начала он посоветовался с госпожой своего сердца, и в результате ритуал ухаживания пришлось отложить на более позднее время. Что ж, дарить цветы, украшения, обвивать узкую талию драгоценными поясами и слоями шелка он еще будет. Зато никогда раньше ему не приходилось договариваться с семьей своего… наложника. Дворец Хуаньхуа, из которого вышла госпожа его сердца, был уничтожен во время той истории. Поэтому кланяться на свадьбе — еще один прекрасный людской ритуал — пришлось только в храме и статуям богов. Сейчас же, с наложником, ему довелось поклониться и родителям — еще одно удивительное, не изведанное ранее ощущение. Тяньлан-цзюнь правил людьми уже около двадцати лет, но до сих пор восхищался глубинами их душ. Тем, что они делали друг с другом и позволяли делать с собой ради других. Он мог бы приказать, и в тот же день демоны приволокли бы Лю Цингэ, его нового наложника, во дворец. Было бы немного насилия и много удовольствия потом, Тяньлан-цзюнь был очень хорошим любовником. Зато, следуя совету госпожи его сердца, Тяньлан-цзюнь наблюдал восхитительный танец человеческих условностей. Запросить в наложницы сестру, а потом милостиво разрешить заменить ее братом. Отказать ему семья Лю не имела права, глава дома не хотела смерти всех своих детей, благородный брат вызвался спасти сестру, и вот теперь, совершенно обнаженный, лежал в его постели, стискивая кулаки до боли. Тяньлан-цзюнь нежно улыбнулся, почти не обнажая клыки. После он придет к госпоже его сердца и поблагодарит ее еще раз за столь восхитительный совет. Насилия не потребуется. Лю Цингэ, глава одного из пиков ордена Цанцюшань, который все еще существовал и вполне процветал под мудрым правлением Тяньлан-цзюня, совершенно добровольно оказался в его кровати. Может быть, чуть позже Тяньлан-цзюнь проведет тренировочный бой с ним. Не зря же Лю Цингэ называют богом войны, возможно, он сможет показать что-то интересное, но пока… Его новый наложник был прекрасен. Высокие дуги бровей, сведенные вместе в мучительном усилии сохранить лицо, ослепительно белая и нежная кожа, родинка на скуле, словно капля туши, черный водопад волос. Розовые, как лепестки цветка, сжатые в узкую линию губы, напряженные линии прекрасного тела. Лю Цингэ боялся, был в ярости, и все же оставался недвижим, лишь сильнее стискивая кулаки. Сам предложил, сам согласился, сам пришел. — Как ты прекрасен, возлюбленный мой… Тяньлан-цзюнь выдохнул это в нежную раковину уха и скользнул губами по щеке, ловя пораженный выдох. Губы на вкус и впрямь были сладкими. Лю Цингэ сначала стиснул зубы, не отвечая, а потом, под напором нежных поцелуев и языка, приоткрыл рот. Тяньлан-цзюнь навис над ним, все еще полностью одетый, прижимаясь к обнаженной коже, вылизывая и прикусывая приоткрытые губы до тех пор, пока Лю Цингэ не начал ему отвечать, пока не застонал и не отпрянул, видимо, изумленный собственным стоном. Скулы Лю Цингэ вспыхнули, он сжал губы и вздернул подбородок, так знакомо и восхитительно. Тяньлан-цзюнь скользнул губами по его шее, целуя и оставляя следы на нежной человеческой коже. Он целовал и рассказывал, как его возлюбленный красив, сплетая обрывки стихов, сравнения из песен, что слышал, когда бродил по миру, и придумывая новые. Скоро лицо Лю Цингэ горело от смущения, и даже на груди появились яркие неровные пятна румянца. Тяньлан-цзюнь облизал их и вернул свое внимание соскам, которые из нежно-розовых жемчужин под поцелуями и касаниями стали яркими и непристойно заострились. Когда Тяньлан-цзюнь обхватил обеими руками тонкую, словно девичью, талию, желание разгорелось в его теле подобно пожару. Он старался быть очень осторожен, но от его когтей протянулись по телу тонкие, будто шелковые нити, царапины. И как бы Лю Цингэ ни сжимал зубы и ни прятал взгляд, ни кусал кулак, заглушая собственные стоны, тело расцветало под поцелуями и восхищенными словами, и Лю Цингэ был возбужден так, что член его едва не прижимался к животу, и с головки стекали светлые жемчужные капли. Руки лежали на узкой талии так, что когти на больших пальцах касались друг друга у впадины пупка. Тяньлан-цзюнь подумал, что потом непременно будет дарить пояса и шелк. Или обвивать нитями жемчуга. Потом он склонился чуть ниже, лизнул головку, потерся щекой о член Лю Цингэ. — Как красив и соразмерен ты и здесь, возлюбленный мой… Лю Цингэ со свистом втянул воздух. — Я… Больше ничего он сказать не успел, Тяньлан-цзюнь накрыл губами его член. Лю Цингэ выгнулся на кровати, словно натянутый лук. Тяньлан-цзюнь удержал его за талию и поднял голову. — Не шевелись. Не хочу поранить тебя. Потом снова накрыл губами член Лю Цингэ и принялся медленно и осторожно облизывать, стараясь не коснуться клыками. Это было долго, нежно и мучительно для обоих, почти так же, как танец человеческих условностей. Лю Цингэ смотрел, не в силах отвести взгляд, растрепанный, с красными пятнами румянца на щеках и груди, и в глазах его страх смешивался с вожделением и стыдом. А потом он смежил ресницы и с коротким стоном кончил. Тяньлан-цзюнь отстранился, наблюдая, как вздрагивает чужое тело, как семя брызгает на живот, долетает до груди, покрытой его метками. Как беспомощно хмурятся брови и приоткрывается рот. Когда Лю Цингэ перестал вздрагивать, Тяньлан-цзюнь застыл, переживая горячую волну возбуждения, вновь охватывающую все его тело. Демоны не любили себя сдерживать, но в искусстве людской любви это было одним из интересных моментов. Тяньлан-цзюнь наклонился и принялся слизывать семя с живота, подхватывая языком капли, что норовили стечь на простыни. — Что… зачем? — Мой возлюбленный прекрасен весь. — Тяньлан-цзюнь слизал капли, попавшие на грудь. Лю Цингэ наконец разжал кулаки и закрыл пылающее лицо руками. — Тебе понравилось? Он снова опустился сверху и прижался губами к трогательно розовеющему уху. — Д-да. Ответ был тихим, но вполне явственным. — Тогда… — Тяньлан-цзюнь отвел ладонь от его лица и переплел их пальцы. — Тогда возлюбленный мой подготовит себя для меня? Я не хочу тебя ранить… Он чуть сильнее сжал руку, и на тыльной стороне ладони Лю Цингэ проступили несколько капель крови. На лице Лю Цингэ смешивались несколько чувств — страх, стыд, ярость, смущение… Потом он свел брови, словно вспомнив о чем-то — ах, это прекрасное чувство долга перед семьей, — и кивнул. Покраснев еще больше, хотя казалось, что больше уже некуда. Тяньлан-цзюнь улыбнулся и вновь поцеловал его, чувствуя, как свободная рука Лю Цингэ легла на его плечо. Тяньлан-цзюнь действительно любил людей.