Wire flower

      Пепельноволосый парень лежал под большим деревом. Огромный, кажется, столетний дуб раскинул свои ветви так широко, что тень от него была густой и почти осязаемой, как холодный шёлк. На траве было расстелено просторное одеяло в черно-белую клетку — вещь старая, домашняя, пахнущая кондиционером для белья и немного пылью городской квартиры. Юнги любил это одеяло. Оно напоминало ему о временах, когда всё было проще. Или сложнее? Сейчас уже не разобрать. В двадцать шесть лет границы между «сложно» и «просто» стираются, превращаясь в одно сплошное серое полотно. Его кожа была бледной. Нет, не болезненно-фарфоровой, а той аристократичной белизной, которая достается людям, проводящим ночи в студии звукозаписи, а дни — в полудреме под кондиционером. Смотрелось это красиво, особенно сейчас, в тени. Лучи солнца, наглые и вездесущие, всё же находили лазейки в плотной листве и намеренно падали на лицо парня. Они рисовали причудливые золотые узоры на его острых скулах и смежавшихся веках. Лёгкий ветерок щекотал кожу, заставляя на секунду забыть о том, что он альфа. Что завтра ему опять в студию, сводить чей-то глупый трек. Что в холодильнике пусто, а в душе — ещё более пусто, если не считать музыки, которая там жила постоянно.       Ветер заставлял закрыть глаза и отбросить ненужные мысли. Мысли о работе, о последнем разговоре с отцом, который снова завел пластинку про «истинную пару и необходимость альфе обзавестись потомством, пока омег не разобрали». Пластинку, которую Юнги слушал с завидным равнодушием. Он давно пришёл к выводу, что истинность ему не нужна. Он посвятит себя работе. Низкие частоты, гул бас-бочки, хруст винила и тишина между нотами. Это было понятно. Это было честно. С людьми сложнее. С людьми всегда шумно, непонятно и больно.       На заднем фоне слышался смех детей. Заливистый, звонкий, лишенный той фальши, которой полны взрослые разговоры. Где-то вдалеке перекликались птицы, выводя свои незамысловатые трели, а прямо по центру этого паркового оркестра журчала вода из старого каменного фонтана. Всё это звучало так красиво и создавало некую мелодию детства. Мелодию, которую Юнги, несмотря на весь свой цинизм и любовь к тяжелому биту, не мог не записать на подкорку сознания. Он, как композитор, всегда собирал звуки. Собирал, чтобы потом превратить их во что-то большее.       Благодаря хорошему слуху, парню не составило особого труда связать себя с музыкой. Абсолютный слух — дар и проклятье. Он слышал, как фальшивит скрипач в оркестровой яме за две улицы отсюда. Он слышал, как у проходящей мимо женщины тикают наручные часы, отставая на семь секунд. Он хорошо играл на пианино, его пальцы помнили каждую клавишу «Стейнвея» в арендованной студии, и он хорошо зачитывал рэп, его голос ласкал слух сотен, а может, и тысяч людей, покупающих его биты. Но сейчас этот слух был настроен на волну покоя. Слыша отчётливо каждый шорох, мимолетный движ, он уловил то, что в его сторону кто-то приближается. Не взрослый. Взрослые шаги тяжелые, уверенные, они приминают траву с хрустом. Этот звук был иным. Лёгкий, ритмичный топот маленьких ножек по мягкой земле. Ребенок. Видимо, бегает и изучает природу, ища жуков или просто спасаясь от скуки. Юнги решил не шевелиться. Если притвориться спящим или мертвым, ребенок обычно теряет интерес. Тактика работала с котами, с собаками, даже с навязчивыми фанатами, но не с детьми.       Парень думал, что маленькое существо просто будет бегать рядом, может быть, споткнется о корень и уйдет. Но потом случилось то, чего ожидать хотелось меньше всего. Тишина взорвалась. Ребенок запрыгнул на старшего. Не осторожно, не боязливо, а с полной уверенностью в своем праве на это падение. Тонкие ручки уперлись Юнги в солнечное сплетение, выбивая из легких остатки воздуха, а над ухом раздался веселый, переливчатый смех. Чистый, как хрустальный колокольчик, о существовании которого Юнги забыл. После такого внезапного нападения пианист открыл глаза. Он начал смотреть на маленькое чудо, которое смеялось и смотрело на парня. Взгляд у ребенка был совершенно недетский. Огромные, блестящие глаза-полумесяцы, в которых плескалось столько восторга и собственнического обожания, что Юнги на секунду почувствовал себя не человеком, а самой желанной игрушкой в мире. Щеки у ребенка пухлые, губы бантиком растянуты в широченной улыбке, а темные волосы чуть взъерошены ветром.       Юнги заставил себя улыбнуться. Это было непросто. В его арсенале были ухмылки, усмешки и фирменное каменное выражение лица, но искренняя нежность — штука редкая и почти утерянная. Но глядя на это маленькое личико, он почувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем бетона и усталости, что-то дрогнуло. — Малыш, ты чего? — голос прозвучал мягче, чем он планировал. Старший старался быть милым, ведь то чудо, которое сейчас сидит на нем и весит не больше пушинки, весело смеётся.       Ребенок наклонился ближе. Юнги уловил запах. Господи, этот запах. Он ударил в нос, в мозг, в саму альфью суть. Не просто детское мыло и земляника. Это был аромат, от которого свело челюсть и вмиг пересохло во рту. Теплая корица, молочный ирис и что-то еще, неуловимое, родное до дрожи. Запах, который не просто нравится. Запах, который альфа должен оберегать ценой собственной жизни. Но такого просто не может быть. Ребенку от силы лет пять или шесть. Это его воображение, разыгравшееся на солнце. Или тепловой удар. — Это ты, я тебя нашел, теперь мы будем вместе и у нас будут детки, — пролепетал ребенок, ткнув Юнги указательным пальцем в кончик носа.       Эти слова отдались эхом в голове. Будто кто-то ударил по клавишам в пустом концертном зале. Мозг думал, что несёт этот ребенок, а тело... тело хотело сделать нечто немыслимое. Обнять его, зарыться носом в темные волосы, вдыхая этот сумасшедший аромат корицы, и при этом так по-доброму улыбнуться, как только позволяют лицевые мышцы. Это был инстинкт. Тупой, животный, ничем не прикрытый инстинкт альфы, который сработал на омегу... на ребенка. Но разум всё-таки оставался на месте. Юнги вцепился в это спасительное «разумное», как утопающий за соломинку. — Ты кто? Малыш, я не твой папа, иди к нему, а то он тебя потеряет, — каждое слово давалось с трудом, потому что альфа внутри выл, требуя немедленно согласиться с предложением маленького существа о «детках».       После этих слов ребенок, чье имя пока оставалось загадкой, сделал нечто, что окончательно разбило броню Мин Юнги. Он не заплакал сразу. Он ещё крепче вцепился в шею пепельноволосого. Маленькие пальчики сжали ткань толстовки на загривке с такой силой, с какой цепляются за жизнь. Он вжался лицом в изгиб шеи Юнги, прямо туда, где у альфы пульсировала вена и где пахло сильнее всего — горьким шоколадом, мятой и мускусом. — Ты мой, я не должен тебя отдавать! Ты всегда должен быть со мной! — голос сорвался. У малыша началась истерика. Это был не просто плач, это был крик потери. Крик омеги, у которого забирают только что найденного альфу. И этот крик раздался прямо в ухо Мин Юнги.       Парню стало слишком плохо. Чтоб успокоиться самому и успокоить ребенка, он начинает его укачивать. Медленно, ритмично покачиваясь из стороны в сторону, как делала когда-то давно его мама, укачивая самого Юнги. Одна рука легла на крошечную спину, ощущая через тонкую ткань футболки, как колотится маленькое сердечко. — Но тише малыш, я рядом. Тише. Я никуда не ухожу, — голос Юнги стал ниже, вибрируя в груди успокаивающим баритоном, — Как тебя зовут?       Рыдания постепенно стихли, превратившись во влажное сопение где-то в районе его ключицы. Ребенок отстранился ровно настолько, чтобы заплаканными, покрасневшими глазами взглянуть на Юнги. Губы дрожали. — Чимин. Пак Чимин, — выдохнул он, — А ты кто? — Я... — Юнги открыл рот, чтобы представиться. Мин Юнги. Продюсер, композитор, альфа двадцати шести лет от роду, которого сейчас водит за нос шестилетка. Но мысли спутались, а на языке вертелось только: «Твой альфа». Бред. Полный бред. Не дав озвучить свои мысли, парня перебил нежный мужской голос. Высокий, мелодичный, но с нотками дикой тревоги. — Чимин! Сынок, ты где? Отзовись! — в этом милом голосе были ноты беспокойства и сильного волнения. Слышно было, как человек почти бежит, спотыкаясь о корни. Мальчики повернули голову на звук одновременно. Это вышло синхронно, словно у них одна голова на двоих. — Мы тут! — крикнул Чимин, звонко и радостно, словно не он секунду назад задыхался от плача.       Юнги приподнялся на локтях, стараясь не потревожить свою драгоценную ношу, всё ещё сидящую на его животе. К ним на встречу выбежал молодой мужчина. На вид ему было чуть за тридцать, не больше. Черты лица тонкие, изящные, такие же, как у Чимина — красивые глаза, мягкая линия подбородка. Молодой парень сразу подбежал к сыну и, рухнув на колени прямо на траву рядом с одеялом, начал его обнимать, не обращая внимание на то, что его чадо сидит на совершенно незнакомом человеке. Юнги в этот момент чувствовал себя частью мебели. Удобной, мягкой, пахнущей мятой мебелью, на которой воссоединяется семья. — Папа! — закричал Чимин, одной рукой обнимая отца, а второй продолжая судорожно сжимать край толстовки Юнги, — Папа, я нашел его! Это он. Помнишь, я тебе говорил, что я его во сне видел? Он мой! У нас будут детки! Папа, я не отпущу его никогда-никогда. Чимин снова начал душить парня, при этом его глаза уже были на мокром месте, но теперь это были слезы радости и облегчения. Слёзы счастья от того, что взрослые теперь знают. Теперь никто не сможет сказать, что он это выдумал. — Сынок, ну не плачь, золотце моё, — заворковал его папа, целуя Чимина в макушку, — Ты вводишь в заблуждение этого юношу. Простите нас, пожалуйста. Он у нас очень впечатлительный. Я кстати Пак Юнтек, папа Чимина. А ты у нас кто, молодой человек?       Пак Юнтек наконец поднял взгляд на Юнги. И в этом взгляде читалось всё: извинение, благодарность, смущение за поведение сына и... легкая, едва уловимая искра любопытства. Потому что запах. Юнтек сам был омегой и прекрасно знал, как пахнут альфы. Но запах, который окутывал сейчас его сына, исходивший от этого пепельноволосого незнакомца, был настолько мощным и «якорным», что у Юнтека перехватило дыхание. Он понял. Он всё понял раньше, чем этот молодой альфа успел открыть рот. — А-аа, я... я Юнги. Мин Юнги, — парень одарил хёна милой улыбкой. Такой улыбкой, которая на его лице появлялась крайне редко. Улыбка, при которой его десны немного обнажались, делая грозного продюсера похожим на безобидного кота, — Приятно познакомиться с вами. — Взаимно, Юнги-щи, — Юнтек вздохнул с облегчением и протянул руку, чтобы взять сына, но Чимин взвизгнул и прижался к Юнги еще сильнее, уткнувшись носом в его шею и громко втягивая воздух, — Чимин, немедленно слезь с человека. Это очень не красиво! — Нет! — буркнул ребенок, — Он пообещал, что будет рядом.       Юнги и Юнтек переглянулись. В глазах папы читалась паника: «Боже, мой сын вешается на первого встречного альфу». В глазах Юнги была паника другого рода: «Боже, ну почему моя омега маленький ребенок? Я же сам ему в отцы гожусь.»       И вот уже каждый день. На протяжении месяца. День за днём. Монотонно, но наполнено каким-то новым, непонятным смыслом. Юнги ходил в этот парк. Не просто прогуливался мимо по пути из студии, а именно шёл туда. Целенаправленно. Его ноги сами несли его к дубу с раскидистой кроной. Утром — студия. Крики, басы, бесконечные правки от заказчиков, не понимающих ничего в музыке, кофе литрами и сигареты. А вечером — Пак Чимин. Шестилетний омега с глазами-полумесяцами и голосом, который, как оказалось, действительно ласкал слух посильнее любого синтезатора.       Юнги ловил себя на мысли, что это неправильно. Ему 26. Пора уже думать о своих детях, о создании собственной стаи, о том, чтобы найти адекватного взрослого омегу и остепениться. А он, как идиот, бегает к тому шестилетнему ребёнку. И ведь младший никогда не отказывался от такого. Чимин встречал его с разбега, прыгал на руки, и они шли кормить уток в пруду или слушать, как Юнги через приложение на телефоне набрасывает биты.       Их день проходил банально и оттого сладко. Утром Юнги был на работе. Злой, уставший, в наушниках, отрезавших его от мира. А вечером он преображался. Он гулял с Чимином, держа его за крошечную ладошку. Покупал ему мороженое. После прогулки они обнимались, стоя у подъезда дома Юнтека. Чимин всегда висел на шее Юнги минуты три, не меньше, вдыхая его запах и нашептывая что-то вроде: «Ты сегодня вкусно пахнешь, Юнги-хён. Ты много работал? Я скучал». А старший провожал младшего до двери квартиры, дожидался, пока щелкнет замок, а после уже сам направлялся к себе. В пустую, холодную, пахнущую растворимым кофе квартиру, которая теперь казалась ему не домом, а временным пристанищем. Дом был там, где смеялся Чимин.       За этот месяц Юнги ни разу не позволил себе назвать происходящее «влюбленностью» или тем более «истинностью». Это было табу. Чимин ребенок. Он вырастет, встретит нормального альфу-сверстника и забудет Мин Юнги как страшный сон. Юнги твердил себе это каждую ночь, как мантру. Но запах корицы не выветривался из его толстовки неделями, даже после стирки. И с каждым днем контролировать внутреннего альфу становилось всё труднее. Но жёсткое табу к говоре горело перед глазами. Его не привлекал ребенок. И эти чувства были сильнее, а потому подавлять их оказалось эффективней.       Уже вечер. Стрелки часов давно перевалили за восемь, но Юнги даже не смотрел на циферблат. Он лежит на кровати, раскинувшись звездой. Весь уставший и заспанный, но не сонный. Скорее разбитый. В студии сегодня был ад. Клиент требовал «сделать погромче и помоднее», что на языке таких людей означало «испортить трек». Юнги чуть не швырнул монитор в стену. Только благодаря ванной, наполненной горячей водой и лавандовой пеной, он хоть как-то расслабился. Мышцы всё ещё гудели от напряжения, проведенного в кресле за пультом. Мокрые пепельные волосы разметались по подушке, оставляя на наволочке темные пятна. В комнате пахло сыростью и гелем для душа. Ещё не поев и не дождавшись девяти вечера, его веки закрылись. Он просто позволил гравитации сделать своё дело.       Сон не был глубоким. Это было то самое пограничное состояние, когда мозг уже отключается от реальности, но тело еще реагирует на звуки. Такой сон у него уже был последние несколько лет. Он привык. Или привык считать что привык к этому.