Таблетки от добра

Помню, когда первый раз увидел ее, голова закружилась. Ничем не отличающаяся от других, невысокая, с тонкими поджатыми губами шатенка, глаза какие-то грустные и усталые. Ничего особенного, но вот чем-то она меня привлекла. Оказалось, девушка переехала в наш дом, на этаж ниже от меня. Я чуть не умер в лифте, пока она не вышла на седьмом, сердце практически выпрыгивало из груди. С тех пор я стал за ней наблюдать. Ровно в шесть утра она выходила из дома и уезжала на двадцать шестом автобусе на работу в сторону завода. К пяти часам возвращалась, и уже в двадцать один ноль-ноль снова куда-то отправлялась, но так как я работал ночным охранником в больнице, долгое время не мог узнать, куда именно. Она совершенно меня не замечала. Ничего вокруг. В глаза не смотрела, когда я пялился практически в упор, словно сумасшедший. Да, вероятно, им я и был. Есть. Она часто выбиралась в супермаркет, и тогда я тоже ходил за ней. Со стороны это наверное выглядело жутковато, но мне казалось, что я просто сойду с ума, если не буду знать, где она. Только спустя пару недель после ее переезда я узнал, что у нее желто-зеленые глаза с крошечными золотистыми и коричневыми крапинками. Это произошло случайно. Мы столкнулись на выходе из подъезда, и в этот момент она невольно заглянула мне в лицо. После этого случая я несколько минут сидел на диване в своей гостиной и листал в памяти маленькие веснушки, пушистые, свободные от туши ресницы и небольшой шрамик над левой бровью, которые украшали ее лицо и делали ее для меня еще более особенной. Мне было немного грустно оттого, что она, казалось, была совершенно равнодушна ко мне — к сутулому, слишком высокому, здоровенному пугалу. Но поделать ничего не мог. Я считал, что в меня невозможно влюбиться, я давно с этим смирился. Я просто был счастлив тому, что она здесь, существует на этом свете, и мне представилась возможность наблюдать за ее жизнью. Я считал, что она достойна лучшего мужчины, чем какой-то умственно отсталый, неказистый бугай. Но мне все еще не давал покоя вопрос, куда она уходит по вечерам. Я даже не знал, во сколько именно она возвращалась домой, так что это очень сильно беспокоило меня. Однажды я отпросился с работы и решил проследить за ней. То, что я увидел, полностью перевернуло мою жизнь. Я вызвал такси и попросил водителя следовать за автобусом, на котором она уехала. Дорога привела меня к какому-то грязному подвальному ночному клубу. Оттуда слышалась музыка и множество голосов. Я затаился за углом в ожидании, когда девушка вновь выйдет на улицу, так как сам заходить побоялся. Боялся, что она меня увидит, узнает и подумает, что я за ней следил. Я не хотел, чтобы она считала меня ненормальным. Не прошло и получаса, как она вышла на улицу. Сперва я ее не узнал, она была одета совершенно по-другому, не так, как приехала в то место. На ней оказалось короткое черное платье, кожаные сапоги на шпильках и несколько колец-браслетов на левой руке. Волосы были растрепаны, а лицо украшал броский готический макияж. Она вышла не одна, а с каким-то пьяным, шатающимся парнем. Мне стало не по себе оттого, что моя милая связалась с плохим человеком. Я был уверен, что этот парень ее не заслуживал, и обида горячей волной прошлась по моим внутренностям. Обида за нее. Она обняла парня, и они шатающейся парочкой двинулись по дороге, в темный и пустой переулок. Я не хотел, чтобы этот человек сделал что-то плохое с ней, и поэтому направился за ними. Они прошли несколько метров, пока не остановились возле смердящих мусорных баков. Она прижала его к кирпичной стене и опустилась на колени. Мне захотелось закрыть глаза и расплакаться. Что ж… первое я по крайней мере точно сделал. Я начал винить себя в том, что пошел за ней. Я думал, что если бы не увидел этого, то все бы осталось по-прежнему, и я бы не испытывал сейчас эту разрушающую все на своем пути волну отчаянья и разочарования. Мне пришлось со всей силы сжать кулаки, разрезав ногтями кожу на ладонях, чтобы заставить себя не броситься на парня и не отттащить его от нее. Тошнота подступила к моему горлу, когда я подумал о том, как девушка посмотрит на меня, если я все же сделаю это. Она больше никогда не позволит мне наблюдать за ее жизнью. Мои мрачные мысли прервал громкий крик. Я открыл глаза и выглянул из-за угла. И то, что я увидел, заставило мое сердце замереть на месте. На какое-то время я даже перестал дышать. Парень, стоявший всего несколько минут назад у стены, жалким ноющим комком валялся на земле, когда девушка, прижав его к асфальту одним коленом, вонзала в молодого человека нож. Раз за разом, удар за ударом, хриплые крики боли разносились по переулку, пока жертва наконец не перестала дергаться и скулить, испустив из легких последний вздох. Так как в переулке было довольно темно, я не мог разглядеть крови, а моя милая не могла разглядеть меня. Она медленно поднялась на ноги, вытерла клинок об платок и засунула их за пазуху, после чего огляделась и направилась быстрым шагом в противоположном от меня направлении. Я помню, как тогда медленно подошел к лежащему на земле телу, помню подступившую к горлу тошноту и страх, помню, как меня вывернуло в нескольких кварталах от того злополучного места, когда я решил пойти домой пешком. Я вернулся в свою квартиру, не снимая обуви, прошел в спальню и сел прямо на пол, навалившись спиной на край кровати. Мне было так страшно, как, наверное, никогда в жизни. Я не мог представить себе, что однажды мне доведется увидеть смерть человека, что однажды я увижу, как та, кого я так сильно и безнадежно люблю, растерзает кого-то прямо на моих глазах. Я просидел в таком положении всю ночь, прокручивая в голове сцену из переулка, пытаясь ответить на заставляющие голову кружиться и раскалываться вопросы. «Кто она?», «Почему она это сделала?», «Он угрожал ей?» и «Почему я все еще люблю ее?», «Почему я не представляю свою жизнь без этой странной, загадочной и ужасно пугающей девушки?» На следующий день я взял больничный, чтобы узнать, что делает моя дорогая по ночам и пойдет ли она вновь следующим вечером в этот клуб. Мои ожидания оправдались. На протяжении целой недели ровно в двадцать один ноль-ноль она и вправду выходила из дома, чтобы отправиться в клуб, только вот каждый раз в новый. Каждый вечер она выходила из дома с небольшим рюкзаком, выходила на улицу в своих зашарканных, рваных джинсах, растянутой, выцветшей футболке и в темно-синей толстовке с накинутым на голову капюшоном, чтобы, добравшись до первой попавшейся уборной, полностью переодеться и ярко накраситься. Словно укрываясь чужой личиной, девушка преобразовывалась в совершенно неизвестного, чужого для меня человека. Каждый вечер она выходила из дома, чтобы соблазнить в клубе какого-нибудь парня и убить его после этого в темном переулке. Каждый вечер мне приходилось наблюдать одну и ту же картину с одним и тем же сценарием. Моя милая оказалась убийцей, моя милая убивала мужчин. Жестоко и беспощадно. А после возвращалась в клуб, забирала свои вещи, вновь переодевалась и отправлялась домой как ни в чем не бывало. Будто это была ее обычная работа, будто это в порядке вещей, будто это все мне приснилось.

***

Когда мне пришла в голову идея рассказать ей о том, что я знаю… знаю обо всем, что она делает по вечерам, о том, как беспощадно расправляется с молодыми людьми, окрашивая руки и лезвие кровью? Не смогу припомнить. Кажется, с тех пор, как я увидел ее вторую сторону, прошло около месяца, не больше. Почему-то звонить в полицию мне не приходило в голову, а вот признаться девушке, убивающей мужчин, в своих чувствах… показалось хорошей идеей. Я больше не мог брать больничные, так как оказался на грани увольнения, а следить за милой было необходимо. Я боялся, что с ней может что-то случиться, боялся, что однажды кто-то из ее жертв даст ей отпор, и тогда я больше ее не увижу. Я разрывался от этих страхов, чувств к ней, но при этом не боялся смерти. Я решил, что если она захочет меня убить, я не буду сопротивляться, так как зная, что твой любимый человек настолько тебя ненавидит, что готов отнять у тебя жизнь, эта самая жизнь кажется уже совершенно бессмысленной. На часах было около восьми вечера, когда я постучал в ее дверь, и спустя некоторое время девушка открыла ее. Я потерял дар речи. Все, что мне хотелось сказать, весь текст, что я написал на бумажке и порядка семи часов учил, просто вылетел из моей головы, когда темная растрепанная макушка показалась перед моим носом, а желто-зеленые глаза испуганно уставились в мои. В тот момент она не выглядела уставшей и грустной. Она была похожа на голодного маленького зверька, перед которым вырос страшный и тоже очень голодный волк. — Что вам? — спросила она и смешно пошевелила носом, после чего подняла руку, чтобы нормально его почесать. Точно зверек. — Я-я… я могу пройти? Девушка на мое удивление без вопросов меня пропустила, и следующие несколько минут я, сидя в кресле напротив нее, мямля и заикаясь, рассказал дорогой о том, что знаю, что она убивает людей, что узнал об этом, когда следил за ней, что я часто следил за ней и не представляю, как буду жить, если с ней что-то случится, что я не никому не говорил о ней и что не сообщал об этом в полицию, и если она так хочет, то может убить и меня. Я сказал, что не буду сопротивляться. Я помню как долго и упорно она сверлила меня немигающим взглядом, от которого становилось жутко, и как подумал: ну вот, сегодня был мой последний день. И я помню, как удивился, когда она, тяжело вздохнув, опустила лицо в ладони и потерла кожу на лбу, а потом взглянула на меня и сказала: — Ты ведь Григорий? С восьмого? Я кивнул. — Который работает охранником в тридцать шестой? Я снова кивнул. — Ладно, — девушка встала с дивана и я автоматически поднялся вместе с ней. — Вот что, Григорий… иди-ка ты домой, хорошо? У меня сегодня встреча с кое-кем… — Я знаю, — перебил ее я. — Не ходи… — и, увидев недоуменный взгляд, добавил: — … пожалуйста. Но она меня не послушала, а просто молча выставила за дверь. Через пару недель я уволился с работы. Уволился, чтобы быть с ней, чтобы оберегать ее. Так как избавиться от меня она не посчитала нужным, я решил, что стану ее ангелом-хранителем. Первое время она меня избегала, пытаясь делать вид, что меня нет, но попыток причинить мне вред не предпринимала. После она заметила, как я наблюдаю… наблюдаю за тем, как она потрошит парня. Тем вечером я действительно чуть не распрощался с жизнью, потому что вернувшись домой, она набросилась на меня, прижав к входной двери собственной квартиры. — Какого черта ты не оставляешь меня в покое?! Какого черта преследуешь?! Ты хочешь, чтобы я перерезала тебе глотку? — спросила она, приставив окровавленное лезвие к моей шее. — Но я же говорил, что... — Хочешь подохнуть, как собака в вонючем переулке?! — ей пришлось даже встать на носочки, чтобы заглянуть мне в глаза, поднять руку, чтобы дотянуться до шеи. Я мог скрутить ее за секунду, обезоружить, скрутить и переломить хребет, свернуть одной рукой голову. И она, я думаю, это прекрасно знала, потому и лаяла, как напуганная до полусмерти собачка. Чего она точно не понимала, так это того, что я никогда, ни за что в жизни не причиню ей вреда, я лучше сам напорюсь на ее лезвие, сам перережу себе глотку, чем допущу этого. — Нет, — честно ответил я. — Я просто хочу заботиться о тебе. — Идиот, — выдохнула она и отпустила меня. — Ты самый настоящий идиот, Гриша. Я улыбнулся.

***

Ее звали Анна. Она сказала, что узнала обо мне от нашей соседки. Тетя Таня была знакома с моей покойной бабушкой и как-то раз, разговорившись с Анной, поведала ей о недалеком двадцатишестилетнем одиноком парне по соседству. Анна не придала ее словам большого значения, пока я не появился на пороге ее дома и не признался ей в любви. Анна сказала, что я самый большой идиот, которого она когда-либо встречала. Думаю, это было для нее большим плюсом. Она считала, что если даже я пойду в полицию и все расскажу, то никто мне не поверит. У меня была репутация местного дурачка в нашем городе. Но со временем моя милая стала понимать, как я к ней отношусь, понимать всю глубину моих чувств и то, что я не причиню ей вреда. Каждый вечер я плелся за ней и ждал, когда девушка выберет жертву, когда покончит с ней и пойдет домой. Я нашел новую работу охранника в отделе с золотыми украшениями, где позже, немного поднакопив, приобрел для Анны милое крохотное колечко и подарил его девушке. Тогда я впервые увидел ее краснеющей. Теперь я работал днем с восьми утра до восьми вечера, и мне хватало времени на то, чтобы вернуться домой, поесть и оберегать свою любимую весь вечер, до самого поздна. Анна перестала мне угрожать и уже спокойно воспринимала мою компанию. Вскоре мы уже вместе ехали на автобусе в клуб и вместе возвращались домой. Она тщательно следила за тем, чтобы мы оставались незамеченными. Теперь она была вдвое осторожнее, но теперь у нее был я, что значило, что она в полной безопасности. Я думаю… думаю, она поняла, что я не такой, как все остальные. Что-то во мне всегда отличалось от остальных, мне трудно было разобраться в этом самому, но я чувствовал какую-то разницу. Чувствовала ее и Анна. Она перестала мне угрожать. Перестала избегать и пугать. Однажды она просто пришла ко мне и уселась вместе со мной на диван смотреть телик. Мне было стыдно, что канал, который был включен в тот момент, показывал мультики, и я не успел сменить его. Я любил мультики, но мне хотелось произвести на Анну хорошее впечатление, мне стоило хотя бы прибраться в квартире, испечь бабушкин любимый пирог и угостить девушку. Мне было стыдно, и я без какой-либо задней мысли признался ей в этом, на что она лишь рассмеялась и сказала, что тоже любит мультики, у нее дома тот еще срач, а пирог можно испечь и завтра. А я облегченно выдохнул, видимо, как-то смешно, так как девушка вновь начала смеяться и потрепала меня по лохматой голове. Тогда я впервые услышал ее смех. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Я давно принял тот факт, что моя милая — безжалостная убийца.

***

Я никогда не смотрел новости. Не хотел знать. Но, думаю, сама Анна не пропускала не одного выпуска. Ей нужно было убедиться, что ее кривой портрет не мелькает по местным каналам. На очередной, как называла ее Анна, охоте, парень, которого она пыталась зарезать, ударил ее, вырвался и побежал. Побежал прямо в мою сторону. Помню, как сотни тысяч мыслей пронеслись в тот момент у меня в голове. Я подумал о том, что если он сбежит, он сможет опознать Анну, ее могут схватить и посадить в тюрьму, я могу больше никогда ее не увидеть. Страшные картинки промелькнули у меня в голове, страх заполнил легкие, и я остановил ее жертву. Я вышел из-за угла, так что парень врезался в меня, его зрачки расширились, стоило ему посмотреть мне в глаза. Я схватил его за куртку и толкнул вперед настолько сильно, что тот, запутавшись в своих ногах, упал на землю. Девушка за считанные секунды перерезала ему глотку, и спустя пару минут мы уже неслись с ней домой. Все вышло не так, как она планировала. В ту ночь взбудораженная Анна, сидя у меня в комнате, на моей кровати, рассказала мне о том, почему она это делает. Я никогда не спрашивал ее об этом, не знаю почему. Девушка сама решила исповедаться, и я не стал ее прерывать. Я видел, что ей нужно высказаться. Я был рад, что она доверяет мне. Два года и семь месяцев назад ее изнасиловали. Она не стала рассказывать об этом в подробностях, только упомянула, что пришла на день рождения к подруге, а та решила отомстить ей за то, что в Анну был влюблен парень, который ее подруге нравился, и тогда девушка подговорила знакомых поиздеваться над моей милой. Их было пятеро. У нее не было шансов. — Когда я очнулась, — сказала она, — я почувствовала, знаешь… не отвращение, страх или жалость к самой себе. Я почувствовала настоящую злость и ярость, словно приняла какое-то лекарство, таблетки… от добра. Этот гнев, он как… не знаю… источник энергии, которая не дает тебе сидеть на месте и спокойно принимать всякое дерьмо, терпеть и подчиняться. «Какого хрена они посмели дотронуться до меня? — спросила саму себя я. — Какого хрена они решили, что имеют право на это? Портить мою жизнь?» Она убила их всех. Отравила. Она не могла подобраться к ним ближе и расправиться собственными руками, но выход казался очевидным. — Они долго мучились. Я стерла их желудки в порошок. Она сказала, что ее сестра работала учителем химии. Сестра, поняв, что с помощью закона им не удастся добиться справедливости, так так отцы этих парней были влиятельными людьми в городе, где они тогда жили, решила отомстить. Они расправились с ублюдками сами. — Где сейчас твоя сестра? — не отрывая взгляда от Анны, прошептал я. — Ее убили... в тюрьме. Когда все обнаружилось, когда все это дерьмо повылазило, моя сестра взяла всю вину на себя. Она сказала, чтобы я молчала. Заявила в полиции, что я не знала ни о чем. Что она мстила за меня, а я не знала. — И ты согласилась на это? — У нее был план. С моей помощью она бы выбралась из тюрьмы, и мы бы уехали из этой чертовой страны, у нее был знакомый, который мог сделать нам документы, но… в общем, ее убили раньше, чем мне удалось ее вытащить. — К-кто убил? — А ты как думаешь? — грустно улыбнулась она. — Отец одного из тех ублюдков, что меня изнасиловали купил надзирателя. Месть за месть. После этого Анна изменилась. Хотя, возможно, это случилось намного раньше, но она больше не могла вернуть прежнюю жизнь. Да, она переехала, на самом деле она делала это несколько раз — переезжала с места на место, но нигде не могла найти покой. — Я не могу не убивать, понимаешь? Я как будто застряла в одном мгновении, застряла в своем гневе. Он сжирает меня изнутри, если я не выпускаю его наружу. Мне нужно это делать, у меня такое ощущение, что я просто взорвусь, если не перережу кому-нибудь глотку. А мужчин мне не жалко. Я ищу плохих мальчиков. Облик, который я принимаю, хороших мальчиков отпугивает. А чем меньше негодяев, тем мир становится лучше. Везде есть свои плюсы. Мне было так больно в ту ночь. Я не мог представить, что бы делал, окажись на ее месте, но зато прекрасно знал что бы я делал, окажись на месте ее сестры. Мне бы не хватило знаний создать яд, но убить… да, скорее всего, я бы убил. Убил их всех, даже не задумываясь над тем, что за этим последует. Я бы убил, я бы умер, и я жил только ради нее — это я уяснил в ту ночь прекрасно.

***

Мы дружили уже полгода, когда Анна решила меня впервые поцеловать. Я не знал, что на нее нашло, и очень испугался, соскочив с дивана. Мы просто сидели в моей гостиной и как обычно смотрели какой-то новый мультик по телевизору, как она вдруг потянулась ко мне и коснулась своими губами моих. Чипсы, фантики от конфет и крошки от печенья посыпались на пол с моих колен, когда я вскочил на ноги. — Что ты делаешь? — наверное я выглядел очень напуганным. — Эм, — она смущенно заправила прядь своих волос за ухо. — Я хотела… тебя поцеловать. — Зачем? — немедленно ответил я. — Ну… а что? Я не могу? — Что? — встрепенулся я. — Почему? Можешь. — Тогда почему ты отскочил от меня, как от огня? — Я-я… — на самом деле я сам не понял почему это сделал. Мне было ужасно неловко и стыдно. — Мне страшно, — после нескольких секунд молчания наконец признался я. — Страшно? — спросила она. — И чего ты боишься? — Н-наверное… — я опустил глаза в пол и тяжело вздохнул. Я очень боялся оттолкнуть ее, а еще… — Причинить тебе боль. Анна слегка нахмурилась, поерзала на диване, из-за чего упаковки от чипсов и фантиков на покрывале зашуршали. — Ох, милый, — потом она ласково мне улыбнулась и сказала: — Тебе нечего бояться. Единственный в этой комнате, кто может причинить кому-то боль — это я. Но сейчас я не хочу этого делать. Я хочу… обнять тебя, хорошо? — я неуверенно взглянул на девушку, которая протягивала ко мне руки. — Иди сюда… не бойся. И я больше не боялся. Не боялся, когда вернулся на диван, и Анна тепло меня обняла, не боялся, когда почувствовал ее мягкие, влажные губы на своей щеке, на лбу, на своих губах, я не боялся сделать ей больно, потому что просто сделать этого не мог. Я был дураком, когда думал иначе. — Ты не такой, как другие, Гриша, — шептала девушка. — Ты… — Самый настоящий идиот? — улыбнулся я. — Да, — закивала она, смеясь. — Ты самый настоящий и большой идиот, которого я когда-либо встречала. — Спасибо, — я смущенно опустил глаза и голову, густая челка тут же упала мне на глаза. Через неделю после этого мы впервые занялись любовью. У меня никого не было до нее, все женщины обходили меня стороной, верно считая, что я какой-то псих, или просто пугаясь моей внешности, так что в наш первый раз я очень волновался. Но Анна… она такая… она словно загипнотизировала меня. Она раздела меня, уложила на кровать, она целовала меня в щеки, в губы, в левый висок и за ухом, она дула мне на шею и проходилась по ней языком; я не мог поверить, что передо мной была та, когда-то изнасилованная девушка. Я тут же расслабился, все мысли вылетели из моей головы. Позже она сказала мне, что только со мной чувствует себя в безопасности, только со мной она могла заняться любовью, только в меня она могла влюбиться. Она сказала, что я особенный, и от этого мое сердце чуть не выпорхнуло из груди, а все тело наполнилось приятным, согревающим душу теплом. Я не мог поверить, что моя милая-милая Анна действительно любит меня так же, как люблю ее я. Ее легкий свежий запах, словно повеявший после дождя ветерок, мягкие волосы, нежная кожа с кусочками шрамов на животе и пояснице, теплые руки, согревающие мои — вечно холодные — я тонул в ней, выбирался на поверхность и окунался вновь в ее голос, в ее нежности, что она дарила мне, получая взамен меня — так неуклюже ласкающего и смущающегося. Я пел ей колыбельные перед сном, которые напевала мне когда-то бабушка, когда еще была жива. Я заботливо укрывал ее, расслабившуюся и почти уснувшую, покрывалом и прижимал к себе, из-за чего каждое утро нам приходилось тут же бежать в душ, так как проведя всю ночь в таком состоянии, мы ужасно потели, но и оторваться друг от друга не могли. Мы были счастливы. И я понял, что теперь все будет отлично, что у нас все будет хорошо.

***

Через пару месяцев Анна забеременела. Моя милая ужасно перепугалась, но я уверил ее, что смогу о нас позаботиться. Проблема была лишь в том, что мы не могли пожениться. Анна боялась, что если с ней что-то случится, то всю вину могут сбросить на меня, будет у меня алиби или нет. Она не верила в правосудие. Я сказал, что не дам ее в обиду, что ничего не случится, но девушка была категорична. Через девять месяцев у нас родилась дочка. Маленький смешной лысый человечек. Она постоянно кричала и какала. Я обожал ее. Роды прошли тяжело, и Анна немного болела, поэтому с Соней возился я. Я мог проспать всего четыре часа в сутки, мне этого вполне хватало, так что больших проблем с Соней у нас не было. Проблемы были с Анной. С тех пор, как она забеременела, Анна не выходила… на охоту. Она обещала себе и мне, что ради дочери завяжет с прошлым, что мы начнем все с чистого листа, но, видимо, для моей милой это было не так просто. Она начала часто раздражаться, ломать вещи. Я мог прийти с работы домой и обнаружить на полу в прихожей или на кухне разбитую посуду или разорванные книги. Она плохо спала и часто плакала. Она очень любила Соню, но в ее голову начали приходить страшные мысли. — Мне страшно Гриш… мне иногда кажется, что я могу просто встать ночью, подойти к ее кроватке и, сама того не осознавая, задушить ее, понимаешь? Я так давно этого не делала, так давно не… убивала… мне кажется, я могу сделать это с ней. Она постоянно плачет и плачет, — тараторила Анна, вцепившись себе в волосы. — Я боюсь причинить ей вред. Единственное, что мне оставалось — это уверять ее в обратном. Что у нас все будет хорошо, что она поправится, что с Соней все будет в порядке. Анна не доверяла врачам и особенно психиатрам, поэтому я покупал по совету фармацевта в аптеке успокоительные и давал их моей милой. К сожалению, ничего не помогало, и однажды, вернувшись домой, я обнаружил, что Анна ушла. Забрала все свои вещи, оставила записку о том, что ей очень жаль, что она монстр и что она боится причинить вред своей дочери, и исчезла. Малышку она оставила в кроватке, ключи — на тумбочке в прихожей, должно быть, захлопнув после этого дверь. В ту же секунду я почувствовал, как мир для меня посерел. Темнота сгустилась и повисла черным облаком. Я почувствовал, как мое сердце вырвали из груди. Я часто слышал в фильмах, читал в книгах о том, как герои говорили, что у них словно сердце вырвали из груди и отдали диким псам на съедение. Но никогда не думал, что мне самому придется испытать это чувство. Единственным лучиком света, надежды, наполняющим грудь теплом, оставалась моя доченька Сонечка. Поэтому сдаваться я не мог. У меня был смысл в жизни, я лишь боялся, что его не будет у Анны. Я не стал ее искать, опасаясь этим подвести, вдруг она вновь взялась за старое, так что все, что мне оставалось — это надеяться на то, что моя милая когда-нибудь вернется. Надеяться на то, что в другой раз мне удастся ее удержать.

***

Мне пришлось устроиться на еще одну работу, чтобы позволить Соне няню. Нам никто не помогал, мои родители умерли, когда мне еще было шесть, так что меня воспитывала бабушка, которая тоже покинула меня несколько лет назад, а Анна сказала, что со своими давно потеряла связь, те были в разводе и завели новых детей, так что они с сестрой не были никому нужны. Тем не менее мы справлялись. Я и Соня. Для содержания ребенка необходимо было много денег, и я зарабатывал столько, сколько мог. Таисия Валентиновна, няня Сони, заботилась о девочке несколько лет, пока дочка не пошла в школу. Я решил учить ее самостоятельности, и девочка схватывала все на лету. Уже в восемь лет мы составили график, и она готовила и прибиралась по дому. А в одиннадцать принялась нравоучать меня. — Ну сколько можно, пап? Хватит есть всякую гадость! — возмущалась девочка, ее манера заправлять волосы за ухо, ее глаза, нос и уши — все было мамино. От меня Соне, наверное, достался только упрямый характер и немного кривая улыбка. — Я для кого запеканку приготовила? Брось эти дурацкие чипсы! — восклицала она. — Твоя мама любила чипсы, — надувал губы я. — Ага. И если она вернется, она получит от меня за это! — За что? — у меня уже болели щеки от улыбки. — За то, что подсадила тебя на них! — Бедная, бедная мама, — шутил я, смотря, как Сонька вырывает пакетик из моих рук и торжественно выкидывает его в мусорку, отряхивая ладони. — И так будет с каждым! — заключала девочка, топая на кухню. — Я тебе этого никогда не прощу! — кричал ей в след я. Конечно, я рассказал ей об Анне. Не все, но рассказал. Я сказал, что ее мама была больна, поэтому ей пришлось нас бросить. Сказал, что она очень сильная и сможет о себе позаботиться, что она когда-нибудь обязательно вернется. Я смешивал правду с ложью, надеясь, что Анна и вправду одумается и вернется. Я хотел, чтобы Соня любила маму несмотря на то, что ее не знала, несмотря на то, что у нас не было ни одной ее фотографии. Я часто представлял тот день, когда Анна вернется. Как она позвонит в дверь, и я ее тут же открою. Представлял, как любимая мне улыбнется. Представлял, как познакомлю Соню с мамой, девочка расплачется от радости, и они обнимутся. Представлял, как мы наконец воссоединимся и станем семьей. Соня любила дождливую погоду и одуванчики. Ей нравились мультики про принцесс и рыцарей. Она обожала радугу и песни Ellen Brodin. Она никогда не давала себя в обиду, и мне часто приходилось говорить с ее классным руководителем о том, что Соня бьет мальчишек, которые ее задирают. Я сказал Светлане Дмитриевне, что сам научил ее драться. Я хотел, чтобы моя дочь выросла сильной женщиной, как ее мама. Но чтобы ей никогда не пришлось пройти через то же, что и Анне. Я хотел вырастить Соню сильной и счастливой. И я не успел оглянуться, как моей маленькой уже исполнилось двенадцать лет. Ей всегда было скучно со мной, поэтому на ее двенадцатый день рождения я согласился отпустить ее в парк аттракционов с подружками. Соня была очень самостоятельной, наверное еще потому, что девочке просто пришлось. Я мало времени проводил дома из-за работы, так что дочка часто была предоставлена сама себе. Она была умницей. Я помню тот день… помню тот ужас. Помню, как мое сердце обливалось кровью от горя, что охватило меня. В тридцать семь лет я поседел, словно старик. Моя девочка, моя Сонечка умерла, умерла в свой день рождения. Погибла под колесами автомобиля. Машина сбила ее насмерть в один из самых счастливых дней в ее жизни. Началось все с того, что ближе к обеду мне позвонила ее подруга и сказала, что с Соней случилась беда. Я сорвался с работы и полетел в больницу. Несколько одноклассников и лучшие друзья Сони были там, там были их родители, полиция и врачи, которые и сообщили мне о смерти моей дочери. Это была лишь случайность. Один парень просто пытался проскочить на красный. «На дороге никого не было», — клялся он. «Все случилось так быстро», — заявляли свидетели. «Мы не могли ее спасти», — оправдывались врачи. Перед моими глазами расстелилась тьма. Я не помню, что произошло в тот момент, я не помню, что творил, но когда очнулся, мои кулаки были разбиты. Я лежал в светлой палате, прикованный наручниками к койке для преступников. Они ввели мне транквилизатор, чтобы усмирить, но я… я ничего не помнил. Оказалось, что я избил того парня, напал на полицейских, переломал несколько стульев в коридоре и выбил окно. Друзья моей дочери будут сторониться меня после этого всю жизнь. Мне ввели успокоительное, заглушив что-то темное, рвущееся изнутри наружу. Они спасли свои жизни. — Когда я очнулась, — сказала она мне тогда. — Я почувствовала, знаешь… не отвращение, страх или жалость к самой себе. Я почувствовала настоящую злость и ярость, словно приняла какое-то лекарство, таблетки… от добра. Этот гнев, он как… не знаю… источник энергии, которая не дает тебе сидеть на месте и спокойно принимать всякое дерьмо, терпеть и подчиняться. Убийце моей дочери дали всего лишь условный срок. Пять лет. — Правосудия нет, Гриша. Никогда не верь в эти чертовы законы. Никто нам не поможет, кроме нас самих. Нас самих… Хотел ли я отомстить? Это стало смыслом моей жизни. Правосудия нет — говорила мне Анна. Никто нам не поможет, кроме нас самих. Они отравили меня. После смерти Сони, которая была смыслом моей жизни, любовью и ярким маленьким лучиком, рассеивающим тьму, которая дарила мне надежду, я чувствовал себя несуществующим. Я чувствовал себя разрушенным, отравленным, поглощенным черным дымом. Я должен был отомстить. Я принял целую горсть таблеток от добра. Люди сами запихнули мне их в глотку и, крепко сжав челюсть, заставили проглотить все до одной. Их равнодушие, эгоизм, жажда денег напоили меня этой горечью сполна. Я не знал, как я это сделаю, я не знал, что будет дальше. Я лишь должен был убедиться, что тот маленький ублюдок, погубивший мою девочку, больше никогда не сядет за руль. Я решил выколоть ему глаза и сгнить за решеткой. Но… мой план был разрушен… когда однажды обычным днем ко мне в дверь позвонили. Мой план полностью пошел крахом, когда я щелкнул замком и открыл ее. Мой план стал бесполезен, когда я обнаружил на своем пороге Анну, осунувшуюся, бледную, заметно постаревшую, но все так же прекрасную и до боли любимую мою Анну. По ее щекам текли слезы, и я тоже не выдержал и расплакался. — Это правда? — спросила она. — Соня погибла? — Д-да, — заставил себя произнести я и еле успел схватить падающую на колени любимую. Мой план превратился в ничто, когда я сидя вместе с рыдающей Анной на пороге, обнимал мою милую и всхлипывал, укрывая свое лицо ее длинными темными волосами. Мой план был… просто ужасен. И я знал, что теперь, когда Анна здесь, со мной, мы придумаем что-то намного лучше. Что-то, что заставит каждого подонка, каждого продажного судью, полицейского и богатенького ублюдка заплатить по счетам. Вы дали нам слишком большую дозу, слишком сильную и ядовитую, слишком горькую и смертоносную, вы дали нам… целую горсть… … таблеток… … от… … добра.

♪ The Righteous Brothers — Unchained Melody ♫