Творец

Кожа наследного принца — холодная и гладкая, без изъяна, на губах его светлая улыбка, волосы рассыпались по плечам. Волосы — самое сложное. Сколько каменных глыб он испортил ничтожным своим мастерством, сколько дней высекал любовно каждую черту, чтобы потом, когда отпустит раж творения, увидеть, что волосы его бога будто пропитаны маслом или промазаны глиной? Но ему хватало и камня, и дней, чтобы отточить свой грубый, презренный талант, чтобы приблизиться хоть на цунь к тому совершенству, которое заслуживает его бог. Совершенство ещё далеко, но теперь его бог получился почти что живым. Прежние жалкие попытки надо бы обратить в прах, сравнять с землёй, смешать с пещерной пылью, да только у недостойного скульптора рука не поднимется на изображение его бога, каким бы уродливым оно ни было. Он касается каменной кожи будто впервые, будто не им выстрадан каждый изгиб, будто не его руками высвобождены из плена горных пород сильные, тонкие пальцы, изящные черты лица, широкие складки ханьфу. Проводит ладонью по шее — и огнём насквозь прошибает воспоминание: он ещё жив, и бог его ещё не пал, и вокруг них сжимается такая холодная, такая горячая пещерная тьма, а снаружи доносятся похотливые возгласы мерзостных демонических цветов, посмевших... посмевших... А руки дрожат, а отравленное тело Его Высочества наследного принца пылает; будь проклята эта тьма, что невозможно нащупать и отрезать прядь волос, не коснувшись раскалённой кожи; будь благословенна эта тьма, что Его Высочество наследный принц не видит, в каком постыдном состоянии сейчас его недостойный воин. От каждого неосторожного касания его бог стонет так, что... что никак нельзя давать ход этим мыслям, их и так учуяли те, коварные, прогнившие до самых корней, и так заливаются ядовитыми речами, что гневом едва-едва можно заглушить похоть. Он и правда низок, отвратителен и жалок, раз именно эта картина всплывает из гибельного омута воспоминаний. Не та, где его бог сияет незримым светом, спасая его от верной гибели, не та, где его бог в сотый раз пронзён мечом, спасая неблагодарных и диких. Ради своего бога он погибнет хоть в третий, хоть в десятый раз, и в сумрачном, жестоком мире его держит лишь отчаянное желание защитить, вот только желание это — не единственное. И второе из них, невысказанное, сокрытое, не потухло, когда он лишился жизни и смертной плоти, лишь разгорелось новым нечистым жаром — но разве могут быть чисты и непорочны помыслы демона? Он сам не замечает, что губы его льнут уже к каменным губам, что пальцы его скользят по волосам, в которые нельзя зарыться, по вороту, который нельзя распахнуть, по поясу, который нельзя развязать. Нельзя ли? Раньше он не позволял себе о подобном помыслить, раньше искусство его было слишком слабо, чтобы осквернить его бога таким образом. Но сейчас... сейчас в нём достаточно силы творца, достаточно раздирающего на части, рвущегося наружу вожделения, чтобы исполнить то, от чего даже мёртвое тело бросает в жар, даже мёртвое сознание — в ужас и ослепительное предвкушение. Если бы руки его могли дрожать, они не удержали бы ни зубило, которое он приставил к каменному вороту, ни молоток, занесённый им для удара. Его бог никогда не увидит того, что сейчас выйдет из-под его резца.