То, что нельзя исцелить

— Прости, готовил не я. Раньше научиться как-то не довелось, а теперь… Самое тяжёлое — улыбаться. Будто всё как прежде, только глава пика Цинцзин решил навестить главу пика Цюндин, принял наконец приглашение и задержался дольше положенного. Сяо Цзю - нет, Шэнь Цинцю, ему неприятно то, прежнее имя, не оговориться бы вслух, — ледяным взглядом смотрит куда-то мимо. Это ничего. Это уже лучше, чем раньше. Юэ Цинъюань оборачивает его плечи тканью, чтобы не замарать одежду, аккуратно приставляет миску с похлёбкой к его губам, придерживая голову сзади второй рукой. Кормить человека, лишённого языка, надо очень осторожно. Шэнь Цинцю закрывает глаз и глотает. Не противится, не кривит рот в бледном подобии злой усмешки, которая расцветала прежде на его вежливо-бесстрастном лице каждую их встречу. Такая крошечная радость, но выразить её тоже нельзя. Шэнь Цинцю не позволит малейшего ущемления своей гордости. Гордость — единственное целое, что в нём осталось. Он не допивает до конца: распахивает глаз и делает едва заметное движение головой — убери. Юэ Цинъюань послушно ставит миску на пол и промокает его губы — он чуть дёргается от прикосновения. Мысленно извиняясь — только мысленно, он и так слишком часто говорит это слово вслух, — Юэ Цинъюань подхватывает Шэнь Цинцю на руки, чувствует, как отчаянно напрягаются все его мышцы, видит, как расширяется в панике его зрачок, лишь на мгновение, после которого на бледное покрытое бинтами лицо возвращается прежняя маска безразличия. Он очень, очень не любит, когда его трогают. Путь к купальням безлюден: Юэ Цинъюань загодя заказал всем ход сюда в этот час. Никому нельзя видеть Шэнь Цинцю в подобном состоянии. Он и Юэ Цинъюаня терпит едва-едва, обдаёт почти физически ощутимым холодом презрения. А Юэ Цинъюань заслужил. Какой же Шэнь Цинцю лёгкий. Сколько тяжести, оказывается, в конечностях, что без них тело кажется невесомым, как сорванный с ветки лист. Будто на его руках не лорд пика, опытный заклинатель, а тощий недокормленный мальчишка, падающий от голода и усталости, но слишком гордый, чтобы попросить о помощи. Усадив Шэнь Цинцю в купальне, Юэ Цинъюань теряет равновесие, будто у самого отнялись ноги, будто мир пошатнулся и выбил воздух из лёгких и золотое ядро из груди. Главное — не упасть, а сесть бесшумно на землю. Восстановить дыхание и ток ци по меридианам. Сердце заходится, захлёбывается, в ушах шумит. Неужто даже такое для него теперь — непосильная тяжесть? Донести одного человека от покоев до купальни? Шэнь Цинцю слышит его тяжёлое, болезненное дыхание и вопрошает: — М? Голосом он тоже не пользуется обычно — только взгляд и движения головы, просто сейчас он Юэ Цинъюаня не видит. И хорошо. — Я… я сейчас, — теперь подняться бы с земли, она так не хочет отпускать. Если у Шэнь Цинцю нет больше рук и ног, то руки и ноги Юэ Цинъюаня стали тяжелее вдвое. Осторожно омыть кожу, не покрытую бинтами. Распустить собранные на затылке волосы, ополоснуть их, перебирая пальцами пряди, в которые прокралась седина — и это у заклинателя с бессмертным, вечно молодым телом. Вытереть насухо. — Му Цинфан велел чаще менять бинты, — извиняющимся тоном произносит Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю смотрит на него совершенно без выражения, потом отводит взгляд. Позволяет. Ещё Му Цинфан велел беречь собственные силы, хотя бы не пытаться ухаживать за другим больным, но Юэ Цинъюань знает, что беречь больше нечего. Слишком много его жизни выпил Сюаньсу в неравной битве с Ло Бинхэ. — Уже почти зажило, ещё немного, и всё, — успокаивающе бормочет Юэ Цинъюань, втирая целебную мазь в воспалённую кожу, затянувшую культи, и стараясь ни в коем случае не смотреть на лицо Шэнь Цинцю. Ещё немного — и всё. Им обоим осталось не так уж долго. На обратном пути из бокового коридора выглядывает один из учеников — любопытство или неосторожность — и тут же шарахается обратно от взгляда Юэ Цинъюаня. Шэнь Цинцю замечает это, отворачивается, и Юэ Цинъюань будто внутри себя ощущает его стыд, боль и гнев от того, что его видят — таким. Первым делом, оказавшись снова в собственных покоях, Юэ Цинъюань прислушивается к себе — не накатит ли на него и в этот раз вероломная слабость. Нет, кажется, не должна. Взять в руки гребень, провести по ещё влажным волосам Шэнь Цинцю, распутывая их тяжёлый посеребрённый шёлк. Собрать пряди со лба, закрепить на затылке заколкой — одной из тех, что он когда-то носил, Юэ Цинъюань велел забрать с пика Цинцзин всю его старую одежду. Шэнь Цинцю никто другой не навещает, на себя он в зеркало смотреть точно не станет, но он не противится этой маленькой странности. Это самое большее, что Юэ Цинъюань может сделать. *** От тягучего, поверхностного, переходящего в бред сна Юэ Цинъюаня пробуждает душераздирающий крик. Он вскакивает и мчится в соседнюю комнату, где спит — должен был спать — так и не спасённый им друг. Шэнь Цинцю мечется, сбивая бинты и простыни, раскрыв рот, в котором шевелится обрубок языка, единственный глаз его выпучен и, кажется, ничего не видит. Юэ Цинъюань хватает его за плечи, стараясь не задеть свежих шрамов. — Сяо Цзю… сяо Цзю! — в бездну мороку с именами. — Очнись! Му Цинфан говорил, что отрубленные — или оторванные — руки и ноги тоже могут болеть. Что лишившийся конечностей может ощущать их так же явно, как настоящие. Что от этой боли не спасает ничего, кроме времени, когда тело постепенно привыкает к тому, что важной его части больше нет. Что сейчас чувствует сяо Цзю — острую боль в руках и ногах, которую невозможно унять? Или перед его глазами — живым и вырезанным — встают стены водной тюрьмы дворца Хуаньхуа и лицо демона, разрушившего его жизнь? — Ты здесь, слышишь? Ты в нашем ордене, на пике Цюндин, не в темнице, всё хорошо, ты в безопасности, его здесь нет, всё хорошо… Крик сяо Цзю переходит в хрип, в неровные всхлипы, хотя на его лице нет слёз. Тело не перестаёт беспомощно дёргаться, во взгляде всё тот же безотчётный ужас. Юэ Цинъюань порывисто обнимает его, крепко и судорожно прижимает к себе, отдаёт те слабые запасы духовной энергии, что у него остались. Должно хватить. — Помнишь… помнишь, как мы воровали паровые булочки, и продавец чуть нас не догнал? А пока он отвлёкся, с другой стороны подобрались Ши У и остальные… Продавец не знает, куда бежать, вопит, на чём свет стоит. Потом мы сидели на крыше… Кажется, ничего вкуснее больше не ели… Он несёт какую-то чушь, слова путаются, но какая в бездну разница. Гладит сяо Цзю по голове, целует солёный от пота висок, шепчет на ухо разное, мелкое и неважное из их прошлого, но хорошее быстро кончается, а плохого было намного, намного больше. Прислоняется лбом к дрожащему, мокрому плечу, и не сразу понимает, что это - от его собственных слёз. — Я тебя не спас… второй раз не спас! Если бы я знал, если бы смог прийти быстрее, если бы… Дыхание сяо Цзю прерывистое, тяжёлое, сиплое, он то и дело невнятно что-то мычит. А ведь когда он в сознании, то почти не подаёт голоса — ненавидит звуки, которые выходят из пустого изуродованного рта. Что же с тобой сделали, сяо Цзю. Что же я позволил с тобой сделать. Ночь тянется в горячечном полузабытьи, сяо Цзю то успокаивается, то снова мечется в его руках, и бездонные, страшные мысли роятся в голове Юэ Цинъюаня, тянут вниз и вглубь. А если бы с ним самим сотворили то же самое — хотел бы он жить дальше? Немощным, неподвижным, бессловесным, обузой и наказанием? Хочет ли жить дальше Шэнь Цинцю - такой честолюбивый и самоуверенный, потерявший куда больше, чем просто тело? Просыпаться после изматывающего сна, полного кошмаров, не приносящего отдыха и покоя? Или — что хуже — после снов, где он снова целый, где его тело всё такое же сильное, гибкое и совершенное, возвращаться в ни на что не годную оболочку, развалину, безвыходную темницу, по сравнению с которой прославленная тюрьма дворца Хуаньхуа — роскошные, свободные чертоги? Юэ Цинъюань по себе знает, что сны о несбыточном счастье ранят острее кошмаров. И потому вся забота, вся бережность, все бессонные ночи — разве они от милосердия? Юэ Цинъюань просто не желает даже перед собой самим признать: в этот раз он опоздал окончательно. В первый раз по его вине сяо Цзю потерял умение доверять и причинил себе этим слишком много боли. Это можно было исправить — по крайней мере, прежний Юэ Цинъюань верил в это отчаянно и наивно, ждал, когда треснет крепкая скорлупа, когда сяо Цзю поймёт, что он и правда силён — настолько силён, что не нужно бояться любого, кто окажется рядом. Во второй раз сяо Цзю потерял себя всего. Верить, ждать и надеяться теперь — бесполезно. Но разве невозможно оберегать и заботиться без призрачного утешения надежды на лучшее? Просто каждый день и каждую ночь делать чуть терпимее, ослаблять боль, разделять кошмары на двоих, и не ждать от судьбы подачек и чудес? Завтра он пошлёт кого-нибудь на пик Цинцзин за книгами. Будет их перелистывать или читать вслух — как сяо Цзю захочет. Узнает, какая его любимая еда. Что-нибудь ещё сделает — только придумает, что, ведь то, что нельзя исцелить, можно хотя бы облегчить. Голова, лежащая на груди Юэ Цинъюаня, будто потяжелела. Он и не заметил, как выровнялось дыхание, как расслабилась напряжённая спина сяо Цзю. Теперь надо бы положить его обратно, укрыть одеялом, вернуться в свою комнату — но Юэ Цинъюань не может пошевелиться, осталось слишком мало сил, он отдал почти всё, что было. Наутро, верно, сяо Цзю возненавидит его, увидев в своей постели. Может, несколько дней не станет подпускать к себе, и взгляд будет сочиться ядом и уязвлённой гордостью. Это не страшно. Юэ Цинъюань касается губами прохладного лба и закрывает глаза.