Вкус к жизни

— Этот ученик был неправ. Ло Бинхэ нежно проводит пальцем по нефритово-белой коже от локтя до запястья. Ни родинки, ни шрама, и тонкая такая — вены просвечивают. — Этот ученик не должен был отрывать учителю ноги. Взгляд холодный и надменный, а пальцы дрожат. Правильно дрожат, учитель, правильно дрожат. — Это непочтительно. Палец Ло Бинхэ скользит обратно, к ложбинке на внутренней стороне локтя. Надавливает. — Тело учителя нуждается в более пристальном внимании. Резко впивается когтями в мышцу и сдирает её с кости. Лопаются сухожилия, кисть безвольно повисает в воздухе, на пол толчками льётся густая исчерна-красная струя. Ло Бинхэ не смотрит — что интересного в костях, крови, внутренностях, на вид они у всех одинаковые, скучные. Лицо учителя — вот что важно. С губ учителя не сорвалось ни звука, только налились кровью глаза, только вздулись вены на висках. Ло Бинхэ и не надеется на скорую победу. Ло Бинхэ надеется на долгий, медленный, как можно более мучительный поединок с ненавистным самомнением Шэнь Цинцю. Проводит ладонью по щеке, марая безупречную кожу красным. Жадно вглядывается в бездну глаз — в ней не меньше тьмы и тягучего пламени, чем в той Бездне, куда учитель его некогда сбросил. Не отрывая взгляда, слизывает остатки крови с ладони. Кровь учителя вязкая, солёная, пахнет болью, страхом и отчаянием. Запах кружит голову, отдаётся шумом в ушах, и Ло Бинхэ вдруг понимает — в правой руке он всё ещё сжимает вырванный из учителя кусок мяса. Подносит его ко рту. Зрачки учителя расширяются — вот оно! Вот тот самый способ, которому всё ещё под силу вывернуть душу из учителя, от остальных он научился отгораживаться вечной своей стеной презрения, остальных не хватало надолго. Посмотрим, насколько хватит этого. — Ты много выпил моей крови, учитель, — невнятно произносит Ло Бинхэ, губами касаясь горячей волокнистой плоти. — Так поделись с учеником своей плотью. Облизывает сочащийся кровью кусок мяса, гладит пальцами, слегка прикусывает — будто живое тело ласкает. Вгрызается зубами. Раньше Ло Бинхэ считал, что есть людей — удел низших демонов, разменных пешек, которые никогда не были смертными и разумными. Но учитель особенный. Ло Бинхэ всегда хотел учителя. Хотел его внимания и признания, когда впервые увидел ослепительно-недостижимый образ бессмертного заклинателя. Хотел его тело, когда возраст пробуждения желаний вступил в полную силу. Хотел его смерти, когда обожаемая и ненавистная рука — эта самая, ну надо же — столкнула Ло Бинхэ в Бездну. Теперь Ло Бинхэ хочет его унижения, разрушения всей его жалкой завистливой души, всей его прогнившей до корня сути. Хочет сделать его наконец своим. Частью себя. Вкус сырого человеческого мяса не впечатляет, но не вкус сейчас важен. Ло Бинхэ жадно принимает в себя гнев, истекающий из взгляда учителя, его тёплую, всего несколько фэнь назад бывшую живой плоть, и в тугой узел внизу живота начинает скручиваться вожделение. Мало. Этого всё ещё мало. Искорёженная неподвижная рука учителя лежит, погрузившись в лужу крови, что добралась уже до самых коленей Ло Бинхэ — если бы Ло Бинхэ не поддерживал в учителе жизнь, от такой кровопотери он давно бы умер. Эта власть ударяет в голову, возбуждает, вот бы только сам учитель принял её, перестал делать вид, что она — только над телом, что дух его всё ещё свободен. Ничего. Времени предостаточно, способов убеждения — тоже. Ло Бинхэ поднимает красную обмякшую кисть, целует ладонь, берёт в рот пальцы, то облизывая, то заглатывая до основания. Учитель пытается дёрнуться от отвращения, но выпитая им демоническая кровь не позволяет делать лишних движений. Подушечки пальцев чуть шершавые, ногти, не отросшие даже за всё время заточения — мраморно-гладкие, скользкие от крови. Ло Бинхэ подцепляет зубами край ногтя и одним движением вырывает его из мизинца. Сплёвывает на пол. Тщательно вылизывает опустевшее ногтевое ложе, смотрит на учителя почти ласково, почти нежно — тот не отводит лживо-равнодушных глаз. Слишком равнодушных. Ло Бинхэ повторяет с безымянным пальцем — и снова ни одна черта на измазанном кровью лице не шевельнётся! Может ли быть, что в разодранной руке учитель больше ничего не ощущает?! Так, получается, недостойный ученик зря старался. Он так хотел порадовать учителя, так хотел помочь ему испытать новую, доселе неизведанную боль — а учитель не ценит. Чтобы не вознаграждать усилий ученика, чтобы так немилосердно глядеть на него сверху вниз, нужно быть поистине бессердечным учителем. Но этот ученик настойчив и радетелен. Ведь, если проявить достаточно усердия, учитель его оценит по достоинству, не правда ли? Ло Бинхэ запускает пальцы в рану, с наслаждением слушает скрип собственных когтей по обнажившимся костям, треск рвущихся связок, влажное хлюпанье крови. Новый ошмёток мяса больше предыдущего: теперь на костях предплечья почти ничего не осталось. Учитель чуть не теряет сознание — хорошо, что демоническая кровь в его теле способна предотвратить и это. Ло Бинхэ придвигается к нему близко-близко, так, чтобы кожей чувствовать горячее измученное дыхание, чтобы слышать тихий горловой хрип. — Думаешь сбежать от меня, учитель? Знаешь ведь, что во сне этот ученик тоже тебя найдёт. У учителя есть только один путь — в смерть, а туда этот ученик его не отпустит ещё долго, — последнее слово Ло Бинхэ тянет на выдохе, ощупывая трепещущее горло, заправляя за ухо свалявшиеся пряди. — И даже когда отпустит, — доверительным шёпотом прямо на ухо, чувствуя, как учителя колотит, как он всеми силами пытается это скрыть, — то он всё равно останется с этим учеником. Навечно. Демонстративно кладёт ладонь на собственный живот, где желудок греет съеденная чужая плоть. — Навечно? — голос учителя сиплый с непривычки, он так давно не произносил ни слова. — Это мясо покинет твоё ублюдочное тело обычным путём. Лучше в дерьмо превратиться, чем быть твоим пленником, выродок. А ведь, помнится, с таким жаром учитель бросался подобными словами поначалу! Так чудно перекашивалось его лицо, так полон нескрываемой, живой ненависти был его голос, и, окажись Ло Бинхэ к нему так же близко в то время, учитель непременно попытался бы плюнуть ему в лицо. Раньше он и кричал тоже — надсадно, надрывно-прекрасно, поистине музыка для ушей. Больше не кричит. Прискорбно, но учитель теряет вкус к жизни. Разве не долг ученика вернуть его? Ло Бинхэ отрывает от ошмётка руки маленький кусок — чуть больше, чем можно откусить за один раз. Проводит им по плотно сжатым в панике губам, впитывает исходящие от учителя омерзение и терпкий страх. Просовывает между губами коготь, но не может развести в стороны сомкнутые ряды зубов: если он сломает челюсть, учителю нечем будет жевать. Тогда Ло Бинхэ сдавливает учителю нос, и когда тот невольно открывает рот, чтобы вдохнуть, проталкивает мясо внутрь. Учитель заходится в кашле, но Ло Бинхэ заботливо зажимает ему ладонью рот, чтобы он не мог выплюнуть. — Не правда ли, учитель отвратителен на вкус? — вкрадчиво интересуется Ло Бинхэ, любуясь выпученными глазами, наслаждаясь натужным хрипом, проводя окровавленной второй рукой по содрогающейся спине. — Не правда ли, он жёсткий и чёрствый? Ло Бинхэ — демон, ему сырое мясо есть труда не составляет, а зубы человека, пусть и бессмертного, слабы, ими ни прокусить, ни прожевать. — Глотай, учитель, глотай, иначе не дам тебе дышать, — почти мурлычет Ло Бинхэ, сдавливая железной хваткой челюсть. — Умереть тоже не дам. Будешь задыхаться и захлёбываться собственной кровью, пока мне не надоест, а надоест мне очень, очень нескоро, — прислониться лбом к горячечному лбу, улыбнуться с приторным наслаждением, потому что отвращение, которое Ло Бинхэ испытывает от прикосновений к коже насквозь прогнившего мерзавца, не сравнить с тем, что чувствует по отношению к нему сам Шэнь Цинцю. Пусть чувствует, раз не знает ни любви, ни сострадания — Ло Бинхэ они давно без надобности, но когда-то за подобные смехотворные мелочи он бы многое отдал. Как хорошо, что теперь он свободен от этой чуши — как хорошо, что теперь он может вернуть все муки втройне. И учитель послушно глотает — точнее, пытается: судорожно дёргается горло, глаза зажмурены, единственная целая рука стиснута в побелевший кулак. Хрипит. Между сомкнутых пальцев Ло Бинхэ просачивается смешанная со слюной кровь. — Помню, учитель так брезговал всем демоническим, — говорит Ло Бинхэ, наблюдая за тем, как сменяют друг друга гримасы на искажённом лице. — А теперь вкушает блюдо самых низших потусторонних тварей. Хотя поедать собственную плоть... — Шэнь Цинцю наконец удаётся заглотить мясо, Ло Бинхэ ослабляет хватку, и тот, разинув грязный окровавленный рот и позабыв гордыню, пытается отдышаться. Услада для глаз. — ...поедать собственную плоть — это, пожалуй, назвали бы извращением самые грязные из моих подданных. Восхитились бы. Вот только навык пока слабоват. Ло Бинхэ ждёт, пока учитель вновь откроет затуманенные глаза и тяжело на него уставится, и продолжает, растягивая каждое слово. — Как же повезло учителю, что его скромный ученик в дальних странствиях приобрёл множество умений и готов ими поделиться. Тупой страх, измученная брезгливость, а поверх — свинцовая усталость. Может, он почти уже сломан? Может, осталось совсем немного? Главное — чтобы не потерял интерес, не закрылся снова, как всё чаще случается в последние дни. Внимание учителя не становится лучше со временем, его надо привлекать чем-то новым. Ло Бинхэ откусывает ещё, медленно, со вкусом жуёт, но не глотает. Притягивает лицо учителя за скользкий подбородок к себе и вжимается в его губы, языком пропихивая в не успевший закрыться рот жёсткую пережёванную кашицу. Учитель всё ещё сопротивляется, силится вытолкнуть мясо обратно, и так похоже, будто он страстно отвечает на поцелуй, что Ло Бинхэ, не думая, стискивает его в объятиях. Удерживает одной ладонью шею пониже затылка, другой сминает бугрящуюся свежими шрамами спину, спускается к ягодицам, к развороченному, полузажившему суставу, откуда раньше росла бедренная кость. То, что пропитывает сейчас по недоразумению оставшуюся сухой ткань его одежд — не кровь, а лава, она прожигает насквозь, от неё бешеным жаром разгорается всё внутри. Языком Ло Бинхэ почти достаёт до горла учителя, и он намного сильнее, у учителя не было шансов на победу; учитель беспомощно сглатывает и давится. Как жаль, что в таком положении не видно глаз — но Ло Бинхэ не разрывает поцелуй, пусть лица у них обоих измазаны засыхающим склизким месивом, пусть они сидят — уже лежат — среди останков неоконченного пиршества. Член Ло Бинхэ тяжело набухает, жаждет разрядки, жаждет пронзить сжимающуюся от боли плоть, отыметь всухую, до рвущихся тканей, до крови и крика. Перевернуть учителя на живот, вдавить лицом в каменный пол, навалиться сверху всем весом? Или взять прямо так, как сейчас, лицом к лицу — не только слышать чужую боль, ощущать плотно вокруг себя, пробовать на вкус и запах — но и видеть тоже? Второе, конечно, второе. Остаётся лишь унизить учителя ещё сильнее — всего два приказа демонической крови, и его жадно обхватывает в ответ единственная целая рука, а в живот упирается твёрдое, напряжённое, хоть и куда менее впечатляющее, чем у самого Ло Бинхэ. С губ Ло Бинхэ стекает капля красной слюны, дыхание срывается, мешает говорить внятно, но скоро и не потребуется, скоро учителю будет не до слов — и ему самому тоже. — А я и... не знал, что учитель так меня хочет. Если бы я... только... я бы ещё на пике имел его ночами напролёт, не пришлось бы... ему по шлюхам таскаться, сам бы был... Бледное под слоем грязи лицо, отрешённость и готовность ко всему, врёшь, учитель, нельзя быть к такому готовым, нельзя собственное тело за чужое считать, даже если порывы его — не свои. Ло Бинхэ впивается когтями в ягодицы, раздвигает их для удобства — На входе во дворец срабатывает выставленная им ловушка, беззвучно отзывается у Ло Бинхэ в голове. Как некстати — но время у них двоих есть, а вот у попавшейся в капкан жертвы — нет, значит, придётся прерваться, натянуть наскоро штаны, расправить набрякшие от крови одежды. Облегчения на лице учителя нет — понимает, что его тюремщик не передумал, — но и интереса тоже. Может, и не зря: если уж его даже пожирание самого себя не проняло, то что для него... подобная мелочь? Ло Бинхэ возвращается быстро, не проходит и цзы — с перекинутым через плечо ещё живым человеком, со змеящимся по спине мокрым теплом утекающей жизни, стынущим почти мгновенно, не ровня горячей крови учителя. Хорошо, что он передумал и не выпустил сразу все десять тысяч стрел — тогда от жертвы не осталось бы и клочка волос, а так — так можно и поиграть подольше. — Учитель, этот ученик принёс вам второе блюдо, дабы никто не мог упрекнуть его в нераде... — Юэ Ци!.. — голос учителя будто не ему принадлежит, и, хоть он прерывается на полуслоге, Ло Бинхэ слышит в нём то, чего не могли вырвать из Шэнь Цинцю месяцы изощрённых пыток. Бессильное, пронзённое в нескольких местах стрелами тело главы ордена соскальзывает с его плеча на замаранный пол. Шэнь Цинцю кое-как приподнимается на единственной руке, ползёт, оставляя след в багровой луже. Совсем как улитка. Забавно. Ло Бинхэ не то чтобы не может пошевелиться — просто не хочет. Не видит смысла. Ему даже не приходит в голову, что достаточно отозвать приказ демонической крови, и Шэнь Цинцю рухнет замертво. Это было бы даже проще, чем одним ударом размозжить череп Юэ Цинъюаня. Он смотрит, как Шэнь Цинцю добирается до цели на расстояние протянутой руки. Смотрит, как с трудом обретает ясность и тут же застывает в ужасе взгляд Юэ Цинъюаня. Смотрит, как один, неловко завалившись на бок, а другой — пытаясь пересилить засевшее в плече древко, тянут друг к другу дрожащие окровавленные ладони. «Сяо Цзю, что ты... что он...» Почему. «Зачем ты пришёл? Я говорил тебе, говорил. Ци-гэ, Ци-гэ, Ци-гэ...» Как так вышло. «Прости меня, прости». Ублюдок прекратит бормотать себе под нос это мерзкое имя или нет?! Эти двое даже не видят Ло Бинхэ, будто его не существует. А Ло Бинхэ не видит мира вокруг, и мир исчезает за красной пеленой. Нет, он не ошибался. Тело Юэ Цинъюаня отлетает в сторону, как тряпичная кукла. Он всё это время был прав. Шэнь Цинцю — лёгкий и податливый, даже не пытается сопротивляться. Учитель — тварь без души, он никого никогда не любил, не любит и полюбить не может, он не знает жалости и пальцем не пошевелит дальше заботы о собственной шкуре. На сей раз куда легче раздвинуть его челюсти, впиться в губы, нащупать во рту лживый язык. То, что сейчас произошло — дрянная сценка бродячих артистов, дешёвая слезливая трагедия, где из небутафорского — только кровь и увечья. Зубы Ло Бинхэ остервенело врезаются в мякоть, перекусывают, отдирают. От всего мира остаются только солёное тепло во рту и чужой захлебнувшийся крик в ушах.