of course I knew, you idiot.

– Ричи… пора уходить. Ричи хочется истерически рассмеяться. На самом деле истерика душит его уже бесконечно долго. Она клокочет где-то на уровне диафрагмы, царапает трахею, с хрипом срывается с губ, едва сдерживаемая плотно стиснутыми зубами. Она распирает его, не давая дышать, с того самого момента, как смеющегося, счастливого, опьяненного долгожданной победой Каспбрака, нависшего над ним, склонившегося к нему так близко, так недостаточно близко, пронзает отвратительное зазубренное жало. С того самого момента, как тёмная, почти чёрная густая кровь окропляет грудь Тозиера, пачкает его очки, оседает на его губах тяжелыми, вязкими каплями со свинцовым привкусом. С того самого момента, как лицо Эдди вытягивается в недоумённо-болезненной гримасе, как руки подводят его, и он буквально валится в объятия Ричи, повторяя его имя снова и снова, а потом тихо и как-то возмущённо выдыхает, и тёмные брови так забавно сходятся на переносице; он смотрит на Тозиера ровно так же, как тысячи раз до этого, как десятки лет назад, словно спрашивая: Ричи, какого хуя ты втянул меня в очередное дерьмо? Ричи бы и рад ответить, вот только он не знает. Все, что он может – скрипеть зубами до играющих на скулах желваков, пытаясь сдержать истерику, которая распирает его, словно приступ кашля, когда Эдди хватается за его руку, когда его ладони, перепачканные в тёмной, почти чёрной густой крови, снова и снова цепляются, соскальзывая, за его влажное от той же самой чёртовой крови и страха запястье; когда он говорит Тозиеру, что тоже развлекался с его мамашей, и улыбается, а потом смотрит на него так затравлено и с таким необъяснимым, непонятным сожалением. – Ричи… всё кончено. Нихуя не кончено, думает Ричи, глядя на то, как глаза Эдди стекленеют, а уголки губ ползут вниз. Внутри него поднимается волна необузданного протеста, отчаянного неверия и беспощадного, всепоглощающего упрямства. Чьи-то сильные руки тянут его назад, и он сопротивляется, сопротивляется из последних сил, но его ладонь выскальзывает из ослабших, вялых, безжизненных пальцев Каспбрака. И от этой внезапной пустоты, от этого оглушающего чувства потери что-то внутри него ломается. Он полу-всхлипывает, полу-хрипит и рвётся обратно, назад, к Эдди, к Эдди. – Ричи, нам пора убираться отсюда. Так и убирался бы, хочет крикнуть он, но истерика окончательно сдавила его горло, и крик выходит нечленораздельным, надрывным, словно это в его груди зияет рана, словно это из него капля за каплей утекает жизнь – и чёрт бы его побрал, если это на самом деле не так. – Мы ещё можем ему помочь, – шипит он, пытаясь вырваться из крепкой хватки Хэнлона, который тяжело и обжигающе дышит куда-то ему в шею. – Нет, Ричи, всё кончено. Всё кончено… Тозиер жмурится, потому что не может дышать. Потому что его сердце раздавлено, точно так же, как сердце грёбаного Пеннивайза. Потому что его сердце истекает кровью прямо здесь, направив на него остекленевший взгляд. – Его ещё можно спасти, – бормочет он невнятно, и его инстинкт самосохранения срабатывает как испорченный компас, толкая его обратно к Эдди. – Нам нужно сваливать, – Хэнском присоединяется к Майку, и чёрт возьми, двое на одного, это, в конце концов, просто несправедливо… – Его ещё можно спасти, – упрямо повторяет Тозиер, упираясь пятками в землю, потому что теперь его буквально тащат к выходу, и Эдди становится все дальше и все меньше. Эдди с его опущенной на грудь головой грустно смотрит ему вслед, и нет, это не игра воображения, потому что – – Ричи, – где-то на фоне, далеко, словно в другом измерении, заходится в рыданиях Беверли. – Ричи, пожалуйста… Он едва ли слышит её. В его ушах стучит кровь, где-то за спиной, вокруг, впереди рушатся каменные своды пещеры, рушатся – и летят наверх, в бездну, в необъятное ничто – но это все не имеет значения, потому что – Печальные глаза маленького человечка медленно закрываются. – Он ещё жив! Оставьте меня, уходите… – Ричи… Хэнлон просто не оставляет ему выбора. Тозиер с рёвом дёргает головой, врезаясь затылком прямо в нос Майка, и тот глухо охает, мгновенно ослабляя хватку. Этого оказывается достаточно: Ричи, игнорируя боль, вырывается, пока подоспевший Билл ловит оседающего Хэнлона и кричит: – Ричи, ч-чёрт бы тебя… Чёрт бы тебя, и всех вас, и меня заодно, но только не Эдди. – Его ещё можно спасти! – кричит он, скорее, самому себе, и мчится вперёд, к своему раздавленному истекающему кровью сердцу. Он взваливает на себя несопротивляющееся, не подающее признаков мать-твою-Тозиер-даже-не-думай-об-этом тело Каспбрака, неловко подхватывая того под мышками, и разворачивается для того, чтобы увидеть, как путь к выходу из опустевшего грота преграждают осыпающиеся с глухим грохотом гранитные обломки. Заебись, думает он, делая рывок к спасительной свободе и охая от неожиданности. Кому-то не помешает записаться в спортзал. Вообще-то, всем здесь не помешает… Его руки дрожат, напряжение прошибает его длинной острой судорогой, но одну долгую бесконечность спустя он видит свет и почти скулит от облегчения. Он бросается вперед, бросает собственное тело и тело Эдди дальше, шаг за шагом, и каждое действие сопровождается полу-стоном, полу-рыком, но это всё настолько не имеет значения, потому что он уже чувствует щекочущий ноздри свежий воздух и… Ричи оступается, падая прямо на Эдди, и его сердце болезненно подпрыгивает где-то в трахее, замирая, переставая биться, потому что он попадает плечом прямо по солнечному сплетению Каспбрака, и – тот вдруг распахивает глаза и хрипит, почти сразу же вновь отключаясь, хоть и продолжая дышать – едва уловимо и едва слышно, но тем не менее. Ричи чувствует его дыхание на своем загривке, и ему хочется истерически рассмеяться. Я знал, думает он и с новыми силами тащит их бренные тела к выходу, пытаясь стряхнуть застилающие глаза кровь и пот. Я знал, думает он, и его губы растягиваются в самой дикой, почти зловещей улыбке, а кожу лица щиплет от слёз. Выкуси, Хэнлон. Тозиер снова слышит рыдания Беверли, едва его лицо выглядывает из котлована, пока фундамент неминуемо оседает, утягивая за собой крыльцо, стены, забитые досками окна и крышу сгнившего дома. Он почти швыряет тело Эдди в руки вовремя подоспевшей и рухнувшей на колени Марш, но не отпускает, подтягивая себя следом, цепляясь за насквозь пропитавшуюся кровью куртку Каспбрака. Он болезненно охает, потому что мышцы в его паху взрываются вспышкой острой боли. Бен хватает его за плечи и тянет наверх; козырёк погребаемой под неотвратимой силой гравитации террасы с хрустом врезается в ногу Ричи, но его мозг регистрирует это в каком-то фоновом режиме; он лишь шипит и снова стискивает зубы, но не жмурится, потому что не смеет; потому что все окончательно перестаёт иметь значение, когда ресницы Эдди начинают трепетать, и с его губ срывается мучительный стон. – Эдди… – Беверли всхлипывает, а затем поворачивается к Тозиеру. В её глазах слёзы, но она улыбается, улыбается так счастливо и светло, тянется к нему, сжимая его всё ещё подрагивающие от пережитого всплеска адреналина руки в своих маленьких ладонях. – Ричи… – Я знаю, – фыркает он, отмечая, что его голос пал жертвой ревущей в предсмертной агонии монструозной громады из камня и дерева позади него, – пиздец, да? Марш смеётся, запрокинув лицо, а затем они меняются местами; Тозиер аккуратно водружает на колени голову поверхностно дышащего Эдди, пока Беверли поднимается и направляется к ограде. У Каспбрака сероватое лицо и синие губы. Его мелко потряхивает, и он стонет где-то на грани слышимости, но, когда Ричи осторожно берёт его за руку, едва ощутимо шевелит пальцами в ответ. – Не смей подыхать у меня на руках, слышишь? – хрипит Тозиер, смаргивая собравшуюся на ресницах влагу, пока где-то в отдалении надрывается сирена приближающейся скорой. – Боюсь, эти брюки тебе не по карману. У Каспбрака сероватое лицо и синие губы, но он дышит. И Ричи дышит тоже.

***

У Ричи – криво, как в детстве, заклеенные изолентой очки, свежий шов на скуле и плотный бандаж на голеностопе; а ещё картонный стаканчик с обжигающим американо, принесённый заботливой Марш, и, главное, железное, непробиваемое упрямство, сводящее на нет все попытки медперсонала выставить его за порог больницы даже ночью. В принципе, Ричи больше ничего и не нужно. Беверли и Бен торчат с ним первые пару дней, периодически уговаривая сдать пост наблюдателя у койки Эдди и поспать хотя бы пару часов. Они приносят ему еду из кафетерия и кофе из автомата, и Ричи, на самом деле, почти счастлив – но им он в этом, разумеется, не признаётся. Вскоре, однако, Марш приходится уехать – юрист советует ей не тянуть с бракоразводным процессом, и она извиняется примерно с десяток раз, напоследок навещая их с Каспбраком и обещая звонить как можно чаще. Бен едет с ней. Ричи не удивлён. После всего его вообще мало что удивляет. И, откровенно говоря, на месте Хэнскома он поступил бы так же – но ему он в этом, разумеется, не признаётся. У Майка – гипс на носу и лёгкая обида на Ричи, но Тозиеру не жаль, и он очень старается не выказывать злорадства, когда Хэнлон морщится от боли, чихнув или рассмеявшись. Он приходит раз в два дня, потому что отпроситься с работы при отсутствии сменщика оказывается не так-то просто. Ричи не уверен, что в этом захолустье кто-то вообще ходит в библиотеку. Он-то точно не ходил – но Майку он в этом, разумеется, не признаётся. Денбро, уехавший буквально на следующий день после из-за обязательств перед студией, ежедневно справляется о здоровье Эдди. Он пытается делать это посредством звонков, но бросает затею и переходит на сообщения после того, как понимает, что заикание вернулось к нему окончательно. Ричи думает, что на этот раз они все уедут из Дерри со своим багажом. Ричи очень надеется, что его багаж согласится уехать с ним.

***

Ричи никогда не думал об этом в таком ключе, но, по сути, последние двадцать с лишним лет его жизни представляли из себя не что иное как безрадостное, беспросветное, безнадёжное ожидание. Причём до возвращения в Дерри он и понятия не имел, чего ждёт; просто всё, что он испытывал, всё, что пытался спрятать где-то на периферии сознания, всё, что так долго и старательно игнорировал, обманываясь в собственных успехах – всепоглощающее, сосущее чувство пустоты. Оно зудело внутри его грудной клетки, озвучивая каждый сделанный им вздох; оно становилось громче, явственнее, плотнее, ощутимее на физическом уровне, когда он оставался наедине с собой, в холодных стенах квартиры, слишком большой для него одного. Он слышал, как оно вибрирует, как поднимается по позвоночнику в особенно тёмные дни и ползёт обратно в иные – не исчезая, но прячась, чтобы дождаться подходящего момента и вгрызться в его нервные окончания с новой силой. Он настолько привык к этому, что по-настоящему испугался, когда внутри него воцарилась блаженная тишина. Когда он впервые увидел Эдди в том китайском ресторане. Когда он спросил, действительно ли Каспбрак женился на женщине, а тот ответил, щурясь и пряча усмешку: иди нахуй, бро – и Ричи ощутил захлестывающую его волну покоя и умиротворения. Словно все наконец-то вернулось на круги своя. Он ждал Эдди чёртовых двадцать с лишним лет. Даже несмотря на то, что забыл его. Даже несмотря на то, что этот придурок успел жениться. На женщине. И тем не менее, Ричи Тозиер не был бы собой, если бы после двадцати с лишним лет ожидания не успел пережить маленький конец света за те семьдесят восемь часов, что Эдди провёл без сознания. Он послушно покидает палату трижды в день, когда Каспбраку меняют повязки. Сквозь мутное стекло из коридора он едва может разобрать очертания опутанного трубками Эдди, но зато отчётливо видит темнеющие на смуглой коже контуры шрама, начинающегося где-то чуть ниже ключиц и заканчивающегося под рёбрами. Он не понимает, как вообще можно выжить с такой раной. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и каждый раз, возвращаясь внутрь после того, как комнату покидает недобро щурящийся в его сторону медбрат, он еле сдерживает себя, съедаемый желанием провести ладонью по скрытому под белыми бинтами следу их окончательной победы над самим воплощением страха. И самое забавное во всем этом – то, как ему страшно. Он кусает ногти, пытаясь унять зуд на кончиках пальцев от потребности просто прикоснуться, просто почувствовать, просто… чёрт возьми, неужели он о многом просит? И в то же время он понимает, что вряд ли посмеет дотронуться до Эдди, даже – особенно – когда тот придёт в себя. Ну, по крайней мере он так думает. Ровно до того момента, как поздним вечером его выдёргивает из короткой дрёмы звук участившегося сердцебиения, о котором сигналит кардиомонитор, и следом – чей-то хрип. Ричи хватает пары мгновений для того, чтобы окончательно сбросить с себя сонливость, а дальше его тело действует как-то совсем не так, как он планировал: его почти швыряет к кровати Каспбрака, и он морщится от боли, потому что грёбаные паховые мышцы, а в следующее мгновение он уже склоняется над Эдди, который ошалело озирается, не отрывая голову от подушки, и слепо шарит ладонями по собственному торсу. Глаза Тозиера бегают по его лицу, пытаясь понять, что тот испытывает. Ему плохо? Он хочет пить? Он помнит, что произошло? Может, следует позвать врача?.. Взгляд Эдди вдруг фокусируется, останавливаясь на Ричи. Он замирает, его едва тёплые пальцы цепляются за дрожащую руку Тозиера, а затем он вдруг шумно, с нескрываемым облегчением и усталостью выдыхает: – Слава ебучему богу. И отключается снова. Ричи смотрит на него с пустым выражением лица, не понимая совершенно ничего. Но потом это перестаёт иметь значение; его губы начинают дрожать, и он растягивает их в улыбке, слегка сжимая расслабившееся запястье: – Можно просто Ричи.

***

– Эдди… Эдди, смотри на меня… Он держит его лицо в потных ладонях, и тот дышит часто-часто – то ли от очередного надвигающегося приступа астмы, то ли от страха и шока. Тёмные брови так забавно сходятся на переносице, и он смотрит на Тозиера ровно так же, как тысячи раз до этого, как ещё тысячи раз посмотрит после. – Я собираюсь… – Ричи переводит дыхание, но Эдди словно уже знает, что он хочет сказать, и отчаянно мотает головой, – я собираюсь вправить твою руку на место… – Не трогай меня, – у Каспбрака обезумевшие глаза, и Тозиер знает, что если придётся – он наплюёт на бактерии и полезет кусаться, – даже, блять, не вздумай трогать меня… Он повторяет это снова и снова, и Ричи понимает, что действовать нужно быстро. По его пальцам, мгновение назад соскользнувшим с веснушчатых щёк, словно пустили ток, и он облизывает губы, приговаривая: – Я просто вставлю её на место… я просто… Это происходит быстрее и намного легче, чем он ожидал, но паника и напряжение сковывают все его мышцы, поэтому он так и держится за руку Эдди, которая теперь хотя бы не изгибается под неестественным углом, пока тот визжит почти ему в лицо, складываясь пополам от боли. – Ненавижу тебя, – скулит Каспбрак, наваливаясь на него всем весом. – Я знаю, – бормочет Ричи, помогая ему подняться. Сердце всё ещё колотится в горле, а перед внутренним взором, словно выжженный – дикий взгляд тёмных глаз, прикованный к его лицу, пока где-то в глубине дома корчится раненный Бев Пеннивайз. Единственное, о чем Тозиер может думать – им пора убираться из этого проклятого места, туда, где по-настоящему безопасно, туда, где он сможет хорошенько врезать Биллу, притащившему их в эту дыру, туда, где этот ебучий клоун не достанет Эдди. – Я знаю.

***

– Уверен, что не хочешь поговорить об этом? Каспбрак смотрит на него сосредоточенно, напряжённо; в этом взгляде какая-то странная, не свойственная ему настойчивость, и упрямство, и что-то ещё – Ричи не может идентифицировать, несмотря на все прикладываемые усилия. Под этим взглядом становится почти неуютно, и он бы с радостью отодвинулся, но тогда ему пришлось бы выпустить ладонь Эдди, а это слегка противоречит примерно всем его желаниям. – Ты про отвратительный местный кофе или про то, как я бессовестно продинамил твою мать после нашей с ней последней свиданки? С тех пор, как Эдди начал приходить в себя – точнее, оказался способен проводить в сознании большую часть дня – они коротают время именно так: за глупыми препираниями и пространными разговорами на несвязанные друг с другом темы, за обсуждением каких-то случайных вещей и обменом забавными историями. Они спорят и ругаются, после чего обиженно молчат несколько минут – на большее не хватает ни одного из них; они дерутся за пульт от старого телевизора, прикрепленного напротив койки на слишком большой высоте, хотя это не имеет особого смысла, потому что всё, что он может им предложить – местечковый канал с прогнозами погоды и однообразными новостями о том, как в Дерри снова ничего не произошло («…причина обвала заброшенного дома на Нейболт-стрит остается невыясненной…»), и ещё один – с матчами по бейсболу, комментируемыми почему-то только по-китайски. Ещё они молчат, слушают музыку и спят по очереди; по крайней мере, Ричи часто наблюдает за спящим Каспбраком, чувствуя себя так спокойно, как никогда прежде. И ещё – часто – почти всегда – они держатся за руки. Прямо как сейчас. Ричи не знает, не помнит, с чего это началось, но текущее положение вещей кажется ему самым правильным, так что он не особо задаётся странными вопросами. Но иногда – прямо как сейчас – странные вопросы задаёт Эдди. Он хочет знать о том, что произошло там, внизу; он и сам всё прекрасно помнит, но хочет знать, что произошло с Ричи. Для него это почему-то оказывается важным, а Тозиер – ну, Тозиер не может ему помочь, потому что он не привык к такому беспокойству, адресованному непосредственно ему, и потому что он не знает, как описать хотя бы малую часть того, что испытал. В его сознании какая-то каша, пустой лист с брызгами крови, застывшие крики и вспышки зелёного света, и каждый раз, когда он пытается в этом разобраться, его начинает тошнить. Ему уже кажется, что с того дня прошла вечность, и, наверное, он хотел бы забыть его как можно скорее, но Эдди не даёт ему этого сделать, и отчасти Ричи его понимает. Но ответить все равно не может. Кажется, Эдди понимает его тоже. Он поджимает губы, принимая правила игры – на этот раз – и закатывает глаза. – Ты просто невыносимый засранец. Худшее из божьих созданий. – А ты, по всей видимости, хреновый оценщик рисков, – Ричи многозначительно косится на шрам, скрывающийся под больничной робой. – А ты… – Эдди возмущенно задыхается, ударяя его кулаком в плечо, – а ты даже тексты своих стендапов сам написать не можешь! Ауч, думает Ричи. Справедливо, думает он. – Ох, Эдс, – Тозиер треплет его по здоровой щеке, чувствуя искры на кончиках пальцев, – по крайней мере, я не женился на женщине. Каспбрак морщится, встряхивая головой, но Ричи видит, как уголки его губ дёргаются вверх. – Чёрт бы тебя побрал, вообще не понимаю, как такому мудаку, как ты, позволили остаться здесь так надолго. – Ну, откровенно говоря, у них не было выбора, потому что я представился твоим женихом, – Ричи беззаботно отмахивается, пожимая плечами, хотя все его внутренности ходят ходуном от внезапного волнения. Он правда очень старается выглядеть спокойным, но знает – его пульс подскочил, и Эдди, держащий его за руку и поглаживающий большим пальцем запястье, прекрасно это чувствует. Блять, Эдди держит его за руку. – Так вот оно что, – задумчиво протягивает Каспбрак, проводя ладонью по короткой щетине и сводя брови к переносице, – а я-то думал, откуда эта жалость во взгляде моего лечащего врача… Ричи опускает голову и смеётся. Его плечи подрагивают, а пальцы в чужой руке сжимаются сильнее. В голове приятно гудит; июньский ветер, проникающий через приоткрытое окно палаты, чуть ерошит волосы на его затылке, и на какое-то странное, удивительное мгновение ему кажется, что не было всех этих лет, и миль, и несказанных слов. Он поднимает взгляд на Эдди и видит, что тот улыбается тоже, глядя в ответ.

***

– Это мне? Каспбрак с сомнением взирает на Ричи, застывшего у койки с двумя морожеными в руках. – Нет, я решил обожраться до гипергликемической комы прямо у тебя на глазах. Эдди хмурится, оценивающе рассматривая протянутый ему рожок, и его кадык движется вверх-вниз, когда он сглатывает. – А мне точно можно есть такое?.. – Блять, Эдс, откуда мне знать? Можешь позвонить и спросить у своей жёнушки. Естественно, он знает, что можно. Естественно, Ричи успел задолбать всех врачей вопросами о состоянии Каспбрака, анализах, рисках, прогнозах, обо всём, что ему можно есть и обо всём, как ему сидеть, лежать и дышать так, чтобы ускорить процесс восстановления и свалить из этой дыры как можно скорее. Ричи прикусывает язык, шумно выдыхая через нос. Он не хочет выказывать раздражение, сидящее в нём с самого утра – ровно с тех пор, как его агент начала названивать и строчить дурацкие сообщения с вопросами о том, где он пропадает и когда собирается вернуться, ведь «Ричи, у тебя шоу через два дня, билеты уже проданы, так что лучше тебе тащить свою тощую задницу назад как можно скорее». Ричи старается сохранять спокойствие, но проваливается с треском, ведь это Эдди – Эдди, который всегда всё чувствует и понимает. Он смотрит на него со странным выражением лица, и Тозиер ждёт его коронного «не называй меня Эдс», или «бип-бип, Ричи», или хоть чего-нибудь; но тот молчит и смотрит, и Тозиер чувствует себя просто отвратительно. Он отходит к окну, устремляя взгляд на млеющую в вечерних лучах солнца листву. Возможно, в старости, когда на его голове совсем не останется волос – даже седых, – а язык будет заплетаться настолько, что он будет не способен издать ничего внятнее пердежа, он переедет в такой же тихий захолустный городок, где никто и никогда его не узнает, где всем будет плевать на него и его тупые шутки. Он представляет себя развалившимся в шезлонге около бассейна с мутной несвежей водой, и в голове его звучит скрежещущий, но такой знакомый голос, который твердит ему, чтобы он убирался в тень, потому что «меланома – это точно не то, чего тебе не хватает на старости лет, вонючий ты хрыч». Он видит и слышит это так отчётливо, что его губы непроизвольно расползаются в улыбке. Однажды он и правда свалит из шумного Лос-Анджелеса куда-нибудь к чёрту на кулички. Но не в Дерри. Совершенно точно, ни за какие коврижки. Ричи вздрагивает, когда перед его внутренним взором предстаёт полуразвалившийся дом на Нейболт-стрит. Он видит от первого лица, как его дрожащая рука тянется к двери с надписью «очень страшно», как он резко распахивает её и охает, потому что за ней шкаф. Обычный, блять, шкаф; и ему хочется рассмеяться, потому что это не просто шкаф, потому что слышит призрачное я знаю твой секретик, твой маленький грязный секретик, потому что его душит почти животный ужас, и только то, что где-то за спиной испуганно дышит Эдди, позволяет ему удержаться на ногах… Ричи вздрагивает снова, когда чувствует, как его обнимают тёплые сильные руки. Эдди – настоящий, из плоти и крови, реальный Эдди – медленно прижимается грудью к его спине, тихо выдыхает куда-то в загривок, почти невесомо прикасается губами к шее. – Тебе… – Тозиер прочищает горло, на мгновение жмурясь, и неосознанно проводит собственными ладонями по предплечьям Каспбрака, – тебе ещё нельзя ходить… Эдди усмехается, отчего по спине Ричи бегут мурашки. – Ну, если я не откинулся от мороженого, значит, и это как-нибудь переживу. Тозиер хочет остановить время. Он хочет замереть в таком положении навсегда; но Эдди мягко разворачивает его лицом к себе, и он так близко, что Ричи может рассмотреть светлые крапинки в радужках его глаз. У него снова звонит телефон, и Каспбрак поджимает губы, чуть отстраняясь. Он всё ещё держит его в объятиях, но Ричи всё равно ощущает внезапную пустоту и по инерции тянется обратно. – Думаю, тебе лучше всё же ответить, – Эдди склоняет голову к плечу, и светлые крапинки в его глазах смеются. Тозиер хочет остановить время. Он хочет, чтобы так было всегда. Он решительно покидает палату, на ходу доставая сотовый, и останавливается посреди коридора. – Нет, Эмбер, я не собираюсь вернуться в ближайшие два дня. И мне плевать, если из-за переноса шоу моя репутация пострадает. Мне плевать, даже если после этого у меня никогда не будет шоу; хотя я всё же надеюсь, что это не так, потому что с этого момента я планирую писать тексты к ним сам. И да, кстати, можешь начинать готовить пресс-релиз, или как вы там называете эту свою поебень, потому что в скором времени я планирую вытащить свою тощую гейскую задницу из шкафа. Ричи выпаливает это на одном дыхании и почти слышит, как захлопывается дверь с надписью «очень страшно». Он улыбается как безумный и впервые за долгое, долгое время чувствует, что поступает правильно. На том конце трубки молчат достаточно долго для того, чтобы Тозиер успел вспомнить, что Эмбер, вроде как, не в курсе его ориентации. Он, вроде как, вообще не особо о ней распространялся – за исключением, разве что, случайных партнёров, лица которых смазались и остались где-то за только что захлопнувшейся дверью. Эмбер вдруг шумно выдыхает и бормочет: – Твою мать, я проспорила Джерри сто баксов… – Эй! Ричи вздрагивает, оборачиваясь на выглядывающего из палаты Эдди. Он задаётся вопросом, как много тот успел услышать, и Каспбрак, словно читая его мысли, лукаво улыбается. – Либо ты возвращаешься и доедаешь своё мороженое, либо в гипергликемическую кому придётся впадать мне. Тозиер не хочет останавливать время. Он хочет ещё много, много моментов вроде этого – и все с Эдди.

***

Упрямый засранец с тубой оказывается сильнее. Ну да, он старше. И выше. И что с того? Ричи упрямо стискивает зубы, но его руки соскальзывают с отполированного медного корпуса. Парень в дебильной бело-синей форме, кажется, даже не злится – лишь раздражённо вздыхает; они перетягивают несчастный инструмент туда-обратно, пока Тозиер, наконец, не терпит позорное поражение. Музыкант лишь усмехается, догоняя других ребят в форме, и Ричи мстительно улыбается от мысли, что успел знатно обслюнявить мундштук. – Приятной игры, мудила, – бормочет он себе под нос, глядя ему вслед, и добавляет громче, чтобы тот слышал, – и шапка твоя – отстой! Тубист оборачивается и смеётся, снисходительно качая головой. Ричи хмурится и поправляет очки, направляясь к друзьям, но весь его праведный гнев мгновенно улетучивается, когда он видит вернувшегося Эдди с двумя рожками мороженого. Тот, в свою очередь, будто чувствует его приближение, оборачиваясь и протягивая один из них как нечто само собой разумеющееся. Ричи не просил его об этом, но он не удивлён. Потому что это в порядке вещей, потому что так было всегда – и он очень надеется, что и будет тоже.

***

– Ну же, не будь занудой. Эдди в нетерпении крутится вокруг своей оси, лихо управляясь с креслом-каталкой, и смотрит на него со смесью мольбы и раздражения. Ричи, скрестив руки на груди, скептически поднимает бровь: – Ты говоришь со мной или со своим отражением в моих очках? Каспбрак закатывает глаза, делает ещё один круг и подъезжает почти вплотную, так, что Тозиеру приходится сделать маленький шаг назад. – Мне запретили делать это, – настаивает он, но, видя сведённые к переносице брови, заранее понимает – эта битва проиграна. – Никто не узнает, – заговорщицки шепчет Эдди, – это ведь всего на пять минут, до конца коридора… Ричи всплёскивает руками, сдаваясь. Как будто у него были хоть какие-то шансы. – Ладно! Но если нас застукают – я буду утверждать, что ты взял меня в заложники. Эдди выразительно окидывает его взглядом снизу-вверх. Потом смотрит на себя в кресле. Потом – снова на Ричи. – Ох, заткнись, – бормочет Тозиер, и под сдерживаемый смех Каспбрака хватается за ручки каталки, толкая её перед собой. – Эй, я бы и сам мог! Ты же видел… – Видел, Шумахер, но, если нас действительно застукают, тебе лучше притвориться мёртвым, чтобы я мог соврать, будто везу тебя в морг. Эдди вдруг поднимает голову и смотрит на него – так долго и испытующе, что у Ричи встаёт ком в горле. Кажется, он снова перегнул палку, но вместо того, чтобы произнести кодовую фразу, Эдди перестаёт нетерпеливо барабанить ладонями по коленям и достаёт телефон, что-то быстро печатая. Тозиер не успевает даже заглянуть ему через плечо, потому что Каспбрак торопливо прячет сотовый обратно в складки робы и начинает весело насвистывать мотив из «Убить Билла». – Если ты продолжишь привлекать внимание, кто-нибудь точно вызовет охрану. С другой стороны, если охранник поставит мне фингал под глазом, я буду больше походить на Элли Драйвер. – Тебе придётся подстроить этот удар, – Эдди снова поднимает голову, и его глаза сияют дьявольским блеском, – Я могу рассчитать риски… Ричи качает головой, отвлекаемый сигналом входящего звонка. Он хмурится, косясь на телефон Каспбрака, но сам Эдди, кажется, не считает нужным принять вызов. Он продолжает весело насвистывать, когда мелодия прерывается, и следом за ней приходит сообщение. За ним ещё одно. И ещё. – Мне вишнёвый, – как ни в чем не бывало произносит он по прибытии в пункт назначения – к автомату с едой и напитками в конце больничного крыла. Ричи отсчитывает мелочь, находя нужный сок среди предлагаемых, и зловеще улыбается. Он тянется за упавшей с глухим стуком коробочкой и бросает её Эдди. – Очень смешно, – протягивает тот, рассматривая нарисованного на упаковке щенка, который держит в зубах связку красных шаров. Тозиер хочет сострить в ответ, но в его мысли вновь вклинивается повторяющийся снова и снова звук входящего сообщения. Он хмурится, и внутри у него проворачивается что-то тяжёлое и крайне неприятное – Ричи не успевает понять, что это, потому что дверь кабинета главного врача внезапно открывается, и из-за неё показывается фигура мужчины, уткнувшегося в какие-то бумаги. – Чёрт, – шипит Тозиер, хватаясь за ручки коляски и почти на бегу толкая её обратно к палате. – Выключи звук, придурок! Кто вообще может так много и так быстро писать? Заика Билл? Завернув за угол, он наклоняется ближе к Эдди, чтобы набрать скорость, и замечает, как тот улыбается, вцепившись в подлокотники и широко распахнув глаза. Это зрелище завораживает Ричи; он был уверен, что вечно паникующий и склонный к истерическим всплескам Каспбрак как минимум покроет его трёхэтажным матом, а как максимум попытается сброситься с превышающего все установленные нормы скорости средства передвижения. Но тот улыбается и почти не дышит от восторга. Он запоздало поворачивается к Ричи, и его взгляд теплеет. – Это Майра. Я написал ей, что подаю на развод. Что ж. Если у самой палаты Тозиер слегка не вписывается в поворот, отчего они оба чуть не падают – в этом точно не его вина.

***

Время с Эдди летит быстрее, чем Ричи успевает заметить. Он лишь удивляется, насколько пустыми кажутся годы, проведённые порознь – и это не преувеличение; он едва ли смог бы вспомнить хоть что-то по-настоящему интересное за чёртовых двадцать лет своей жизни, хоть что-то настолько же захватывающее, как Каспбрак, переозвучивающий бейсбольные матчи с акцентом, который он искренне считает похожим на китайский, или как их утренние препирательства по поводу того, кто идёт (или едет) в кафетерий за завтраком, или как их наполненные взаимными неловкими намёками видеозвонки Бев и Бену. Время летит быстрее, чем ему бы того хотелось, потому что он отчаянно боится, что у самого выезда из Дерри Эдди скажет ему: ну, было приятно повидаться, – и растворится в дорожной пыли и лучах солнца. Ричи боится, но Эдди он в этом, разумеется, не признаётся. И, пожалуй, впервые за все эти дни Каспбрак ничего не подозревает. Потому что за сутки до выписки он начинает настойчиво выгонять Ричи из больницы – поехать в отель, отоспаться, помыться, ведь в конце концов, Тозиер, от тебя воняет, и нет, больничный душ не считается. В глазах Ричи при этом легко читается плохо спрятанный ужас, но Эдди не сбавляет оборотов – а упёртый Эдди хуже, чем померанский шпиц, вывернутый наизнанку – поэтому вечером Ричи обнаруживает себя на улице у дверей госпиталя, и его сердце сжимается от ощущения неотвратимости и ненужности. И только тогда, впервые за все эти дни, так долго сдерживаемая Тозиером истерика накрывает его со всей своей сокрушительностью и безжалостностью. Он бездумно сворачивает за угол лишь для того, чтобы привалиться к стене и рывками сползти на землю. Сейчас, оставшись наедине с собой – по-настоящему, без сопящего в пределах досягаемости Эдди – он осознаёт, насколько не готов вернуться к тому пустому существованию, которое влачил в Лос-Анджелесе до судьбоносного звонка Майка. Его трясёт от страха, от одной мысли о возможности вновь окунуться в это беспросветное, бесконечное одиночество, которое вновь будет грызть и душить его, но теперь куда сильнее – теперь, когда он не забудет о Каспбраке, обо всех остальных неудачниках, обо всём, что они пережили и через что прошли. И хотя клятва исполнена, а шрам на ладони исчез сам собой ещё в тот злосчастный день, его кожа зудит, и он осознаёт, что даже если бы у него был выбор, он не захотел бы ничего забывать. Потому что это ощущение наполненности, правильности происходящего, надежды, предвкушения, страха, отчаяния и безграничной, всеобъемлющей любви – это и есть жизнь, которой у него, по большому счёту, никогда не было. Тозиер резко поднимается, быстро проводя ладонями по влажным щекам, и звонит единственному человеку, который мог бы его понять. Человеку, который никогда ничего не забывал. – Мне тоже страшно, знаешь, – Хэнлон улыбается, рассеянно покачивая полупустой бутылкой виски, – по другой причине, но… в целом – да. Они сидят в небольшой комнатушке – то ли спальне, то ли столовой, то ли кабинете (Эдди, увидев весь этот срач и антисанитарию, наверняка бы решил, что в сортире) – и методично опустошают бар Майка уже несколько часов кряду. И не то чтобы Ричи откровенничал или изливал душу, просто Хэнлон не был идиотом и понял всё сам, увидев разбитого Тозиера на пороге своей квартиры. – Я думаю, – Майк откидывается в кресле и смотрит куда-то в потолок, – я думаю, мне будет даже легче, чем тебе. Чем всем вам. В конце концов, я просто продолжаю жить свою жизнь, и отъезд из Дерри – очередной её этап. Для вас… наверное, это как начать всё заново. С чистого листа. Не представляю даже, что бы я делал, свались вся эта информация на мою голову после двадцатилетней амнезии. Он хрипло смеётся, и Тозиер трясёт волосами, всё ещё влажными после душа. С них срываются маленькие капли, впитывающиеся в ткань одолженных у Майка домашних штанов. – Это не похоже на амнезию, скорее… – Ричи неуверенно пожимает плечами и чувствует острое желание закурить, – не знаю, словно всё, что было раньше, всё, что было между, не имеет значения. Хэнлон поворачивает лицо, и Ричи чувствует на себе внимательный задумчивый взгляд. – Но ты же добился чего-то. Ты, мать твою, самый известный из всех нас – ну, может, кроме Билла, но его не особо жалуют из-за отвратительных концовок почти всех книг… – Я терпеть не могу половину шуток из текстов, которые для меня пишет эта команда умников. Так что мои шоу тоже не особо удачные. Особенно последнее. Он улыбается, и Майк виновато смеётся: – Прости, что заставил проблеваться. – Ничего нового, я привык, – Ричи фыркает и уворачивается от брошенной в него подушки, вздыхая. – В любом случае, это в прошлом. Отныне всё будет иначе, но… это прошлое – оно есть. И оно до усрачки тоскливое и безрадостное. До сих пор не понимаю, почему на месте Стэнли оказался не я. – Ты… – Майк сглатывает, вновь переводя взгляд на Тозиера, – Стэнли боялся, всегда боялся больше всех нас, но ты остался в этой грёбаной пещере, чтобы вытащить Эдди. Ты сломал мне грёбаный нос, чтобы остаться в этой грёбаной пещере, чтобы вытащить Эдди, ты… наплевал на всё, и только эта храбрость… – Стэнли был самым храбрым из нас, потому что поступил так, как поступил, – шипит Ричи, жмурясь, – потому что знал, что иначе нам не справиться, потому что мы должны были быть все вместе, и именно его трусость делает его героем. Хэнлон молчит, и бутылка подрагивает в его ослабевших пальцах. Ричи снимает очки и потирает переносицу. – А я – самый большой трус. Потому что не мог не остаться и не попытаться спасти Эдса. Потому что знал, что не смогу себя простить потом, если он… и я так боялся… Он замолкает, когда его горло сдавливают подступающие рыдания. Его глаза закрыты, но он улавливает движение впереди, будто Майк пересаживается к нему на пол, а затем чувствует тяжёлую ладонь на своем плече. – И твоя трусость делает тебя храбрецом. Тозиер качает головой, тоскливо улыбаясь. – Это не опровергает бренность моей жизни и не отменяет тот факт, что я сделал всё это с собой сам. – Может быть. Но жизнь продолжается. И теперь у тебя есть Эдди. Ричи вскидывает голову, потому что Майк говорит это так спокойно и так уверенно, словно это какая-то непреложная истина. Словно это единственный возможный исход. Он говорит это с такой убеждённостью, что Ричи и сам начинает верить. – Ой, да ладно, приятель, – Хэнлон смеётся, забавляясь замешательству на его лице, – между вами всегда это было, да? И Ричи понятия не имеет, что он имеет в виду под «этим». Но почему-то кивает. – Чёрт, – Майк вздыхает и проводит рукой по затылку, – я проспорил Бев полтинник.

***

Утром Ричи заезжает в отель, чтобы забрать их с Эдди вещи. Он оплачивает счёт за пустовавшие все эти дни номера, садится в арендованную и простоявшую без дела все эти дни машину и едет в больницу, оставляя за плечами все свои страхи и сомнения. Каспбрак встречает его у дверей госпиталя, полностью собранный и готовый к отбытию, и Ричи понимает, что тому не терпится покинуть это место так же, как и ему. Он не имеет ни малейшего представления о том, что будет дальше, на каком этапе их пути разойдутся и разойдутся ли вообще; это перестаёт иметь какое-либо значение, когда он выходит из авто, и Эдди оборачивается на звук захлопнувшейся дверцы. В его облике что-то неуловимо изменилось за эту ночь, и Ричи не может сказать, что именно, но чувствует, что эти перемены носят тот же характер, что и перенесённые им. Они стоят друг напротив друга какое-то время и молча смотрят, вглядываются, отмечают, запечатлевают в памяти. Потом Каспбрак делает шаг вперед и смыкает руки вокруг талии Ричи, вжимаясь лицом в его ключицу, и вздыхает полной грудью. Тозиер проводит руками по спине Эдди, утыкаясь носом в волосы на его виске и неосознанно делая то же самое. Он улыбается. И всё наконец-то встаёт на свои места.

***

Эдди. Они все так сильно изменились, и это нехило пугает Тозиера первые несколько минут. Бев стала настоящей красоткой, Бен… без комментариев. Ричи кажется, что в чёртовом ресторане становится слишком жарко, когда он смотрит на Хэнскома; он ловит понимающий взгляд Марш, и та подмигивает ему, легонько пиная ногой под столом; Тозиер закатывает глаза и оборачивается к Эдди, который тоже смотрит на Бена, смотрит так же, как Беверли или он сам; совсем не так, как на Билли, на Майка или даже – даже – на Бев. Куда бы Ричи ни пытался смотреть, он зависает на нём. Ричи смотрит на Эдди, и ему жарко. Образы двадцатилетней давности воскресают в его сознании медленно, будто бы неохотно, но эмоции, которые он испытывает, кажутся такими яркими и такими знакомыми, что, в общем-то, не имеет значения, насколько много он сможет вспомнить. Его тянет к Бев, к Билли и ко всем остальным, но особенно – по-особенному – его тянет к Эдди. Эдди – Эдди – Эдди – Эдди – Эдди – Эдди – Эдди – Эдди… В Ричи уже, кажется, несколько рюмок чего-то крепкого, перемешанного и взболтанного; жёлтый свет от настенных ламп становится мягче, в ушах приятно шумит, и этот вечер кажется Тозиеру самым приятным за долгое, долгое время. В какой-то момент он словно отключается, а затем обнаруживает себя полностью развернувшимся лицом к Эдди. Они крепко берутся за руки, поставив локти на стол, и Каспбрак забавно пыхтит, наваливаясь на его предплечье всем весом. У Эдди тёплая ладонь и тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Ну разумеется. Это же Эдди. Ричи жарко. Он очарован, и в этот момент внутри него что-то с тихим щелчком встаёт на место. Эдди поднимает на него затуманенный взгляд и улыбается. На его щеке появляется ямочка, и Тозиер знает, что пропал. И это чувство кажется таким смутно знакомым и таким правильным, что он даже не пытается сопротивляться. – Как насчёт раздеться и поцеловаться? – подмигивает Каспбрак, и у Ричи перехватывает дыхание, из-за чего он едва не терпит поражение. Бен на фоне громко скандирует «целуйтесь!», пока Майк, Билл и Бев неотрывно следят за их поединком, подбадривая то одного, то другого. Эдди смотрит на него исподлобья, всё ещё улыбаясь. Ричи жарко. Он выигрывает, но Каспбрак не выглядит расстроенным. Он поздравляет его с победой и хлопает по плечу, и это так на него не похоже, но в то же самое время в этом весь он. Ричи уверен в этом, хоть и не помнит всего. Он не помнит, чувствовал ли тогда, десятки лет назад, то, что чувствует сейчас, глядя на расслабленного и немного пьяного Эдди, ощущая фантомное тепло в том месте, где соприкасались их руки, завороженно наблюдая за тем, как тот смеётся. Он не помнит. Да и имеет ли это значение? Всё только начинается.

***

Всё кончено. В тишине, больше напоминающей затишье, они проезжают мимо домов, в которых выросли, мимо школы и парка аттракционов. Сознание Ричи – потрёпанная книга, от корки до корки заполненная воспоминаниями. Каждый минуемый перекрёсток, каждый фонарный столб рассказывает ему о чём-то, что он с такой лёгкостью позабыл; о чём-то, что теперь, со всей своей рациональной нелюбовью к Дерри, совершенно иррационально старается сохранить. Майк был прав. Это его жизнь, и со всей её несуразностью и дерьмовостью она принадлежит ему полностью и без остатка. И, кажется, теперь, когда всё на самом деле кончено, Ричи готов взять на себя ответственность не только за своё прошлое, но и за будущее. Он оборачивается к Эдди и скользит взглядом по его расслабленному лицу. Он хочет знать, о чём тот думает, но не решается спросить вслух. Ему всё ещё немного страшно, и кажется, будто молчание позволяет оттянуть неизбежное. – Кто бы знал, что именно в Дерри мне посчастливится лицезреть восьмое чудо света, – произносит вдруг Каспбрак, глядя на Ричи. Тот вопросительно хмурится, и губы Эдди растягиваются в улыбке: – Ричарда Тозиера, не раскрывающего рот целых… – он смотрит на приборную панель и охает с притворным удивлением, – двадцать восемь минут. Не уходи, хочет вдруг сказать Ричи. Я люблю тебя, хочет сказать он. Слова рвутся из него с такой внезапной, сокрушительной силой, что ему приходится закусить щёку изнутри, чтобы сохранить иллюзию спокойствия. Он неопределённо пожимает плечами, когда они въезжают в короткий тоннель, и в сгустившемся на несколько секунд сумраке не замечает, как Эдди тянется к его лицу, поэтому вздрагивает от неожиданности, чувствуя невесомое прикосновение к скуле. Они вновь выезжают на свет, и Эдди, заправлявший прядь волос за ухо Ричи, чуть щурится и улыбается. – Остановись на минутку, – просит он, кладя ладонь на ручку двери. Тозиер, по спине которого все ещё бегут мурашки, тормозит прямо посреди дороги – не то чтобы у него был выбор в виде обочины. А ещё ему почему-то кажется, что после битвы со всратым клоуном авария – слишком банальная и оттого маловероятная причина смерти. Он наблюдает в зеркало заднего вида за Эдди, который возвращается в тоннель и выходит с противоположной стороны, сворачивая в сторону и пропадая из поля зрения. Ричи нервно барабанит большими пальцами по обивке руля, но, откровенно говоря, терпение никогда не было его визитной карточкой, поэтому по истечению честно отсчитанных трёх минут он со вздохом выходит из машины и направляется в ту же сторону, что и Каспбрак. – И приспичило же тебе поссать на мосту поцелуев, – громко произносит он, и эхо, отражающееся от стен тоннеля, заполняет окружающее пространство, – я, конечно, тоже не в восторге от Дерри, но, Эдс, поимел бы совесть! Покуситься на святую свя-… Он запинается и замирает, замечая Эдди, сидящего на корточках у потрёпанного жизнью забора. Тот оборачивается, больше встревоженный наступившей тишиной, чем голосом Ричи, и маленький перочинный нож в его руке бликует на солнце, на мгновение ослепляя Тозиера. Перед его взором пляшут черные точки, когда он видит две нацарапанные на дереве буквы с маленьким знаком плюса между ними. Он столько раз созерцал их своими глазами с места, на котором сейчас сидит Эдди; чёрт возьми, он сам в своё время вырезал их, а потом ещё сотни раз, в самые тёмные дни, коих было немало, приезжал, чтобы просто посмотреть и почувствовать, и теперь… Его глаза слезятся, и он торопливо моргает, не в силах отвести взгляд от обновлённой и оттого особенно выделяющейся среди других кривоватой надписи. От двух букв. От первых букв их имён. С маленьким знаком плюса между ними. – Ты знал? – сипит он, потому что горло сдавливает от мешанины эмоций, потому что лёгкие переполнены чистейшим трепетом, потому что в ушах стоит гул, а сердце стучит так сильно, что его, должно быть, слышно даже около чёртовых руин дома на Нейболт-стрит. Эдди медленно встаёт, складывая и убирая нож в карман. Он походит к нему, он смотрит уверенно и прямо, и его лицо выглядит серьёзным, но глаза – глаза смеются. – Конечно я знал, идиот, – Эдди однобоко улыбается, а затем вдруг берёт левую руку Тозиера и целует в центр ладони. Туда, где когда-то был шрам – напоминание о том, что они обязательно встретятся снова. Он поднимает голову, вновь глядя на Ричи, и тот, переполненный, оглушённый и покорённый, закрывает глаза, прислушиваясь. Внутри него тишина и покой. Всё кончено. И он точно знает, что этот конец – это только начало. – Куда теперь? – с улыбкой спрашивает Эдди, когда они возвращаются в машину и продолжают путь. Он тянется к магнитоле, и Тозиер улыбается первым аккордам главного хита Джона Денвера. Ричи делает то же, что сделал Эдди: берёт его ладонь в свою и оставляет поцелуй на тыльной стороне. Принося новую клятву – только для них двоих. – Домой.