Биология как купидон

***

Ебать не встать. И нет, это не планы на вечер. Антон вот вообще не театрально давится пивком и начинает надрывно кашлять, как давняя жертва бронхита, благо рядом сидящая девица заботливо хлопает по спине пару раз. Оля, кажется. Но ему так на это поебать, если честно. Из колонок на всю мощность гремит репчик, явно написанный на скорую руку, ногу и жопу, но в голову даёт, и это главное. Вставляет. А ещё глушит кряхтения Антохи. Класс. Шаст искренне на пиво начинает грешить, хоть и выпить успевает не много, но хуй там, не глюки это: правда Попов, правда вернулся, правда отхватит по морде. Это как в тупых сериалах, где беда приходит откуда не ждали, и ничего не остаётся, кроме как простонать: «приплыли» и пиздануться с этажа так десятого, чтобы наверняка. Жаль только, что Шастун высоты боится. И как вообще со своим ростом живёт — не понятно. Кто бы там что ни говорил, но самое всратое чувство юмора у судьбы: ты можешь не видеть своё дрочибельное нечто хоть год или даже два, но когда оно мелькнёт перед глазами, тебя ёбнет так, что хрен ты потом разогнёшься. Да и зачем? Так до члена ближе. Но к этому всему нужна вменяемая предыстория. Между ними изначально всё дерьмово пошло. С олимпиады по биологии. Там же эти — пестики и тычинки, и Шастун такой: ебать, как интересно, учу, ну как — картинки гляну и сойдёт. Он сам по себе парень не глупый и в школе из-за всяких проверочных не страдает, хорошие оценки сами как-то в руки идут. Фартовый Шаст что ли. И всё в его жизни идёт замечательно ровно до тех пор, пока их вместе с местной зубрилкой-Сенькой на городскую олимпиаду не посылают, наградив поджопником для ускорения. Шастуну сначала впадлу, но потом он решает, что это практически выходной, так что хули нет — да ещё и такой шанс поднасрать этим выёбистым умникам в дедулькиных очках, заняв хорошее место. Попов ему сразу не нравится. Вот вообще. Если бы надменность можно было измерять в километрах, то Арсеньевой бы до луны и обратно хватило, а может ещё и осталось, чтобы на горле бантиком завязать, медленно затягивая. Этот индивид разговаривает так, будто одолжение делает, вытягивая свою морду в омерзительном снисхождении. Антон тогда глаза выпучивает и явно не догоняет: какого собственно хуя? Ему родиться надо было века так три назад в какой-нибудь дворянской семейке и холопами командовать, потому что картина маслом, вот вам крест. Да и хуй бы с ним — плюнь да разотри, только вот на самой олимпиаде Арсений как человек себя ведёт! Улыбается ослепительно, когда ответы на некоторые вопросы выпрашивает. Шастун офигевает знатно, но подсказывает: ему жалко что ли? Кто ж знал, что Сенька выиграет, а потом будет ходить с таким ебалом, будто нобелевскую премию получил как минимум, а не грамоту с шоколадкой. А ещё все эти шуточки по типу «Тоха не смог одолеть этого увальня». Бля, ну конечно. Куда уж ему до его уровня. Сама олимпиада подзабывается в общем-то быстро, а вот раздражение к человеку никуда не девается. И Попов, как назло, каждый день глаза мозолит: то уроки у них в соседних кабинетах, то в столовке пересекаются, то просто в коридоре. Шастун реально думает, что это мания преследования такая — хуёвая. Последней каплей становится то, что Арсений изъявляет желание податься в КВН. Антон хохочет так долго, что Матвиенко приходится его как следует встряхнуть. Только потом становится совсем не до смеха. Это слишком. Для психики Шаста — слишком. КВН — это всё. Семья. Святое. Захватчикам и узурпаторам тут не рады. Тем более таким. Ну так Антон думает, а вот все остальные оказываются не против или им просто насрать. И он впервые в жизни хочет их удавить. Всех. Желательно кишками Попова. В этот-то момент Тоха и решает, что выскажет зажравшемуся мудиле всё, что на душе скапливается. Хуй ему, а не возможность его нервную систему так не талантливо похерить. Сеньку удаётся найти практически сразу: в туалете на подоконнике сидит, ногами задорно болтает и рыло подставляет под свет лампочки. — Ну что, Антошка, ты рад? Теперь вместе будем. — Ща обоссусь от счастья. Ты только ближе подойди. Попов так звонко и мило смеётся, что весь запал Шастуна ему едва ли не морду начистить и башкой в унитаз окунуть, как-то заметно угасает. Может ведь, когда захочет. Ну, нормальным быть. — Давай-ка ты сам. — А я всегда сам. Это ты у нас только с божьей помощью. — Так мне теперь молиться на тебя, а не на Иисуса? — Желательно. Антон ведь действительно к нему подходит практически вплотную, но не так, как во всех этих эротических сценах, чтобы между ног втиснуться и облапать как следует. Просто встаёт рядом, понимаете? Безо всяких подтекстов. А этот на голову больной (или как в народе говорят «ебанутый») к нему всем телом тянется, оставляя смазанный поцелуй на губах. И спрыгивает потом так ловко, будто и не было ничего. — Ты подумай над этим. А Шастун возьми и подумай. Не сразу, конечно, потому что без пары выдранных клочков волос и разбитого личика не обходится. Но это такие мелочи. Встречаться с Арсением Поповым — это как с инопланетянами базарить за русскую культуру, то есть изначально затея дерьмовая. С ним и в школе по углам не потискаешься, в парке за ручку не погуляешь, а в добавок он таким долбанутым бывает, что даже последний сезон «Игры престолов» рядом не стоит. А ещё хуйню заумную двадцать четыре на семь несёт, что хоть прямо сейчас вешайся. Но если ко всему этому и можно найти подход, то вот от ревности лекарства нет. Не ревновать Сеньку невозможно, потому что этот уёбок и в спине лишний раз изогнётся, жопку выставляя, и ресничками своими хлопнет, а ещё скажет что-нибудь эдакое, и сразу все девки текут. Это он у Шастуна с первого взгляда раздражение вызвал, а другим очень даже нравится. Очень. Ведь со всех сторон положительный: чем не герой-любовник? Сенька на это лишь отмахивается, называет идиотом и дальше себе идёт по делам. Антона такое положение дел в корне не устраивает. Вот они и срутся регулярно, разбавляя серые будни истериками и примирениями. Привычка, чтоб её. Только вот после одного из таких скандалов Арсений все контакты разрывает, а потом вообще вместе с семьей в Питер перебирается, не ответив ни на один звонок и даже ни на одно сообщение. Видимо, Шастун тогда конкретно перегнул, нужно было, наверное, остановиться где-то между «сука» и «блядь». Но слово не воробей, как спизданёшь, потом в рот обратно не затолкаешь. А вот теперь он возвращается, тащите хлеб и соль, будут вам зрелища. Заявляется на вечеринку в честь последнего звонка, как будто ему тут рады. Хотя рады, наверное. На хате вся элита одиннадцатых собирается, и практически каждый Арсения приобнять успевает — то ли из-за подействовавшей алкашки, то ли искренне. Шастун не разбирается, он в ту сторону вообще старается не смотреть, потому что это где-то между: противно, больно и люблю. Антон водочку не разбавленную пьёт, заметно пьянея. От него даже Олечка отсаживается, высказывая на это своё «фи». Как будто Шастун это замечает. Не-а. И когда захмелевший Арсений, пошатываясь, прётся в ванную, Антон туда, как примагниченный следом проскакивает, дверь запирая. Чтобы не помешали. Тесновато тут. И уже чьей-то блевотиной пахнет. Арсений на него в упор смотрит, а потом начинает моргать часто-часто, будто не верит. Ага. Типа не знал, что так и будет. Честное пионерское. — Харэ глазищами своими хлопать, меня щас ветром сдует. Может прямиком в твою питерскую кровать. — А тебе не повредит. Хоть проветришься. — Если только с тобой. Антон пьяно икает, наваливается на дверной косяк и глаз с Арса не сводит. Повзрослел, вытянулся почти с него ростом, а ещё трахательным таким стал, что аж внизу живота всё скручивает. А нельзя. Разве ж он дастся? — Ты мне три ответа должен. — М-м? — За олимпиаду. Арсений закатывает глаза и руки на груди в замок складывает, кивая. С пьяным в жопу свяжешься… Не, не, не. Не в этом смысле. — Только правильные ответы. А то я тебя знаю… — Окей. Поехали. — Почему ты свалил тогда? — Отцу работу в Питере предложили, моего мнения особо никто и не спрашивал. Чемодан в зубы и вперёд. Ясненько. — Хули меня послал? Ах, простите, игнорировал? У Антона руки непроизвольно в кулаки сжимаются, потому что всё это — до сих пор больная тема. Год проходит, только легче нихера не становится. Не отпускает. Оно там — в сердце. Скребёт так противно и колет. — Мучить не хотел, — и под непонимающий взгляд добавляет, — отношениями на расстоянии. Охуеть. Мать Тереза питерского разлива. Кто хочет совместную фотку? — А здесь-то ты чё забыл? Хмыкает. — К тебе приехал. Я ж теперь птица свободная. Ну почти. В Москву поступать буду. — Воу. Ну удачи чё. Антон разворачивается, не понимая, чего ему сейчас больше хочется: пиздострадать или пиздиться, потому что руки чешутся, а глаза какая-то хуйня щиплет. Соринка попала, сто пудов. И свет здесь яркий только хуже делает. Так что нахуй — сваливать отсюда пора. Он его рожу год не видел и вот ещё столько же готов не видеть. Потому что его светлый образ для дрочки — это одно, а напыщенный козел в реале — вот вообще, блять, другое. Его эта самоуверенность, наглость и вечное «я за всех всё решу» до желудка уже заебывают. Он себя подкаблучником ощущает, а ведь у Попова даже никакой обуви на шпильке нет. И слава богу. А то Шастун на своём же галстуке вздёрнется, не имея другой возможности ор остановить. — Ну что мне ещё сделать, а? Серьёзно? Серьёзно, блять? Он заявляется сюда и считает, что Шаст ему тут же в ноги упадёт, а может быть вообще сразу предложение сделает? Смешно. — Отсоси. — Тебе? Не, ну может быть это такое себе «нахер иди, ок?» предложение. — А здесь есть другие кандидаты? Не, ну можешь себе, конечно. Ей-богу, я даже не удивлюсь. — Тош… Арсений его за руку к себе разворачивает, а тот и не сопротивляется. Ему от одного такого касания плохо, а ещё очень и очень хорошо. — Прости меня, а? Пожалуйста. И как-то слишком по-доброму: — Ты не так извиняешься, Сень. Я же учил тебя, ну. И поэтому Попов к его губам тянется: — Тебе придётся напомнить… Он даже поцелуй урвать не успевает и сдавленно с разочарованием рычит, когда Шастун его животом на стиралку укладывает, сбивая с неё какую-то хуету. Шампунь, кажется. Попов толком не успевает вякнуть даже что-то вроде «ну не здесь же, блять», а Антон уже с него брендовые штанишки сразу вместе с бельем до коленок стягивает. Обойдётся и без прелюдии, у Шастуна и так стоит прекрасно, а Арсюхе в назидание будет. Он ласково оглаживает его ягодицы, поднимаясь вверх и задирая кофту. У него кожа нежная и бледная такая, будто он реально графских кровей. Антон смотрит и понимает: ну нет же в этом человеке ничего такого — обычный, а ещё и доёбистый такой, жуть, только вот сердцу это не объяснишь и в голову, блять, не засунешь. У него стоит каменно, пока Сенька ёрзает и никак лечь удобно не может. Вот вечно ему всё не так. Принцесса, блять, на горошине. Антон даже смазку в шкафчике находит. Хм, клубничная. Нет чтоб нейтральную купить и не выёбываться. Какая разница, что в жопу-то лить, а? Арсений сам в это время стягивает с себя кофту, укладываясь обратно. Доступ к коже даёт, не иначе. Он так мило глаза прикрывает, когда Шастун толкается пальцем внутрь, что на всего лишь одну гребаную секунду картинка из «ебать и трахать» превращается в «лежит аки ангел». Ангел, ага. — Они же услышат… — Типа они не знают. Ну-ну. Шастун второй палец добавляет, чувствуя, как Сенька начинает принимать в процессе непосредственное участие. Заебись. Не хочется его потом видеть на «Пусть говорят» в новом выпуске шоу «Вписка». Потом и третий входит свободно. Где-то на языке возмущение и ревность вертятся, но, бля… Сейчас реально не до этого. Потом. Всё потом. — Можно? Попов выдавливает из себя «угу» и шире ноги разводит, чтобы Антошке удобнее было. Он пальцы из него вынимает и рукой по ложбинке меж ягодиц проводит. А потом ладонью по спине — ласково и медленно, пока не замирает на плече. Попов к нему голову поворачивает, вжимаясь щекой уже в нифига не холодную поверхность. Из-за ракурса видно плохо, но и этого по горло хватает. У него взгляд такой, что пиздец — уже в край растраханный, хотя Шастун ещё даже не начал, его новой волной возбуждения ебашит, и вся кровь от мозгов в другое место приходит. Сенька что-то как обычно обиженно про поцелуи и нежности лепечет. Не хватает ему видите ли. — Потом. У них ещё будет это «потом». У них всё ещё будет. Хули нет-то? Он член рывком проталкивает, вгоняет по самые яйца. Те с таким традиционным шлепком о бёдра ударяются, что аж слух ласкают, и урчать от удовольствия хочется. Арсений кайфовый такой. Подходящий. Он лежит смирно и дышит шумно через нос, невольно стискивая зубы. Отвык, чтобы там Шастун об этом ни думал. А сейчас не нахер шлёт, как бы иронично это ни звучало, а даётся, привыкает, чувствуя уже две руки на своих ягодицах. Они успокаивают, а ещё не позволяют пиздануться на пол от переизбытка чувств. Неважно сколько времени проходит, но этого видимо достаточно, потому что когда Антон медленно двигаться начинает, Арсений лишь тихо, неразборчиво скулит, подстраиваясь. Подставляясь. Там вроде бы звучит «ещё» и «вот так, да». Ну же. Шастун темп набирает, не обращая внимания на то, что уёбская стиралка шатается и грохочет, потому что её Попов заглушает: он хоть и тихо, но звучно так стонет, скребя ногтями по поверхности машинки. А Антону большего и не надо — он бы всю жизнь так провёл, если б была возможность. В Сеньке. С Сенькой. У Арсения на жопе следы от ногтей остаются и пятна красные, потому что Антон берегов не видит и силы совсем не жалеет. Ему хорошо, пиздато, круто. И ещё хер знает сколько синонимов можно подобрать, только сути это не изменит. Он его трахает, он им дышит. Антон его запахом с ног до головы пропитывается, и как же его от этого флэшбечит: отбрасывает туда, в те деньки, когда счастливы были и ебались не по-звериному. Когда геморроя всего этого не было. Им в дверь кто-то много раз стучит, кажись, ибо заебали, блять, пидорасы несчастные. Хотя Шастун готов с этим поспорить: конкретно сейчас у него радости полные штаны. Да и у Арсения вроде как тоже. Антон обхватывает его под живот, чтобы удобнее было, а потом реально начинает в него вколачивать, выбивая из Попова что-то нечеловеческое, пока не замирает, кончая прямо в зад. Конечно, не штанишки же свои пачкать. — Но извиняться тебе всё же придётся. Антон хрипит, вытирая пот со лба и заваливаясь на пол. Ебать не встать. Уж точно.