Книжная лавка «Дуб, терновник и ясень»

      — Мама меня убьет.       — Ну, все не так плохо, — заметила Ира, убирая пустые чашки.       Но Алинка и слушать ее не хотела, мотая головой, она твердила:       — Там уже темно. Мама меня убьет!       — Велика беда — темно, — фыркнула Ира. — Вот что осень пришла...       — И поэтому я схожу, провожу, — согласился Игорь, вставая из-за стола.       Они славно посидели в подсобке, под тыквенный латте и тыквенные же пирожные, обсуждая все на свете: от новых книг и визитов лесных людей до особо красивых облаков на небе и несправедливости школьных оценок. Алинка больше слушала, чем говорила, особенно когда речь заходила о книгах или облаках — и поди пойми, какая из тем серьезней и взрослее, — но ей было так хорошо, что она совершенно забыла о времени. Да и немудрено забыть, если в подсобке тепло, светло и пахнет вкусно?       А уроки кончились давным-давно, и мама наверняка волнуется, а телефон Алинка, как назло, забыла с утра дома, на зарядке. И идти домой через жуткий-жуткий парк, в котором посветлу еще ничего, а в темноте страшно, аж жуть. Все кажется, из кустов глядит кто-то, вот-вот выпрыгнет.       — Идем? — Игорь уже накинул куртку, стоял, ждал, закинув на плечо Алинкин рюкзак. Та торопливо шмыгнула следом, гадая, как объяснить маме, где была, и не получить за это. Как-то визиты в крохотный книжный происходили без родительского ведома, Алинка просто наткнулась на магазинчик, бредя домой, зашла со скуки и разговорилась с Ирой. И сама не заметила, как стала считать это место своим. Или это оно стало считать ее своей?       Крохотное одноэтажное здание, спрятавшееся между двух десятиэтажек, под раскидистыми ветвями необхватного дуба, осталось позади. Какое-то время еще была видна подсвеченная теплыми огоньками вывеска «Дуб, терновник и ясень» в окне, но потом растаяла в темноте и она. Алинка, струхнув, вцепилась в руку Игоря, хотя парк еще толком не начался — так, кусты да редкие клумбы вперемешку с детскими площадками, пустыми и странно огромными. Малышню уже разогнали по домам, и только ветер свистел между вкопанных в землю труб, раскачивая качели, кружил сухие листья в свете редких фонарей.       — Как считаешь, о чем он думает? — неожиданно спросил Игорь.       — Кто? — не поняла Алинка.       — Ветер, конечно.       Озадаченная, Алинка притихла, вслушиваясь в негромкий посвист и шелест листвы.       — Он... недовольный? — робко предположила она, когда очередной порыв ударил в лицо, попытавшись сорвать капюшон.       — А еще?       — Ну он же недовольный, какой еще! — обиделась Алинка. Правда, не настолько, чтобы отпустить руку Игоря.       А тот улыбался. Шел и улыбался, подставляя ветру лицо, давая дергать себя за волосы. И говорил, будто очередную сказку рассказывал, серьезно и чуть нараспев:       — Недовольство — оно разное бывает. Недовольство злое: как так, почему все происходит не как хочется? Недовольство недоуменное: а что вообще случилось, эй? А бывает недовольство теплое, когда вроде и недоволен, а вроде и все к лучшему, к хорошему получилось.       Алинка задумчиво кивнула: действительно, и как она сразу не поняла-то? Пришлось прислушиваться к ветру заново.       — Он... деловито недовольный? — наконец предположила она.       — Именно. Представляешь, сколько ему дел сделать надо? Осень, а еще не все листья с деревьев стряхнуты, — Игорь поднял свободную руку, и на ладонь опустился брошенный ветром лист. — Не все тучи в стада согнаны — а им скоро разродиться дождями, вон какие толстобрюхие, землю промочить готовятся. И последнее тепло еще не выгнано, а пора ему уходить, пора... Чуешь?       Завороженная, Алина послушно вдохнула, глубоко-глубоко.       — Влажная земля и опавшие листья, с прудов водой тянет, да? Чуешь, какой ветер сладкий? Осенний, другие ветра иначе пахнут. Смотри, правда красиво?       И Алинка смотрела, глядя на парк по-новому. На отражение фонарей в прудах, белые пятна на подернутой рябью черноте. Где-то там негромко крякали утки, устраиваясь на ночлег, а Алинка смотрела на дорожки, засыпанные тихо похрустывающей под ногами каменной крошкой, на выплывающие из темноты вазоны и лавочки, робко жмущиеся к фонарным столбам. На лампочки, смешно отражающихся в блестящих колпаках фонарей — будто светлячки, над которыми зависли яркие кольца. И все уже не казалось страшным.       — Посмотри, — тихо указывал Игорь, и Алинка вертела головой по сторонам, забывая о том, что ждало ее дома. Она вся была здесь и сейчас, в вечернем парке, растворялась в порывах ветра. Смотрела. Запоминала.       А ветер свистел и свистел в кронах, порой выдавая особо звонкие ноты, когда находил сквозное дупло — будто играл осеннюю мелодию только им двоим.