Останови у обочины

Не видно ровным счетом ни черта. Дин раздраженно пробарабанил пальцами по потрепанному рулю Импалы, вторя бесцеремонно стучащим по крыше и стеклам дождевым каплям. Даже судорожно мечущиеся дворники не спасали положение, а лишь бесцельно раскидывали потоки воды из стороны в сторону. Сидящий на пассажирском сидении Кастиэль, чинно сложив руки на коленях, молчал и всеми силами делал вид, что его не существует. Впрочем, будь у него хоть толика его прежней силы, ему это удавалось бы с блеском. Вот только лишенный небесной подзарядки и не имеющий особого Power bank’а на ангельских батарейках крылатый вассал не только был по-человечески беспомощен, но и порою забывал, что теперь он не может по велению волшебной палочки стать невидимкой. Из-за разбушевавшейся непогоды путь до бункера растягивался вдвое. Импала медленно ползла по асфальтовому полотну, подставляя начищенные черные бока тяжелым каплям. Дину казалось, что они застряли где-то посреди бесконечного «нигде»: дорога была позади, и впереди тоже была дорога. Длинная, не имеющая конца и скрывающаяся за горизонтом, а что уж там за ним — даже дьяволу неизвестно. — Останови. Голос Кастиэля показался громом среди ясного неба. Тихий, лишенный силы, приглушенный дробным грохотом дождевых капель о металл и стекла, но внезапно оглушающий своей решительностью — будто бы к нему вернулся крохотный отголосок былой мощи. — Что? Бывший ангел моргнул. Упрямо сверкнула синева в глубине радужки. Горечь затаилась в уголках губ. Он повернул голову в сторону внимательно наблюдающего за ним водителя и произнес: — Дин, останови машину. — Но… — Останови. Импала покорно сверкнула фонарями заднего хода, сбавила ход и завернула на обочину, пропустив вперед сразу два автомобиля. Брызги из-под их колес щедро оросили левый борт раритетной машины. Кастиэль благодарно кивнул, открыл дверь со своей стороны и решительно шагнул под дождь, проигнорировав ледяные капли, что тут же поспешили заползти под воротник его плаща. Светлая ткань на плечах мгновенно потяжелела и потемнела под косыми струями воды. Бывший ангел аккуратно прикрыл дверцу, памятуя о нелюбви Дина к ее резкому захлопыванию, и быстрым шагом направился вдоль дороги в противоположную движению сторону. Охотник недоуменно нахмурился, не услышав от друга ожидаемого объяснения их незапланированной остановки, и поспешил покинуть нагретый салон вслед за ним. Ежась от пронизывающего насквозь холодного ветра и ненавистного дождя, Дин чуть ли не бегом направился за своим спутником. С трудом игнорируя желание натянуть старую кожаную куртку прямо на голову, он сквозь зубы выругался на пожелавшего прогуляться под дождем небожителя, который уже опустился на колени прямо в грязь у обочины и склонился над чем-то неопознаваемым. — Что ты?.. Слова пропали как-то сами собой, когда он наконец разглядел, что же привлекло внимание бывшего ангела. Вернее, «кто» привлек. Кастиэль аккуратно поддерживал в ладонях голову бездомной кошки, явно доживавшей свои последние минуты. Худое тельце было неестественно изломано, дрожала худая передняя лапа. Из-за дождя не было видно крови, но в некоторых местах всклокоченная грязная шерсть была ощутимо темнее и будто бы вымазана чем-то густым и липким. Кто-то сбил зверька и даже не позаботился о том, чтобы милосердно добить, оставив ее мучительно умирать под холодным дождем на обочине дороги. Длинные пальцы бывшего ангела ласково и невесомо скользнули между ушами кошки. Та слабо дернулась и хрипло, едва слышно выдохнула что-то похожее на шипение, мурлыканье и стон одновременно. Из уголка пасти капнуло красным. Дин сглотнул. Отчего-то видеть мучения животного было внезапно горько, хотя жизнь и приучила его воспринимать смерть как нечто закономерное. Но когда кто-то уходит с такой болью… Это казалось неправильным. И ангел, стоящий на коленях в грязи перед умирающей бездомной кошкой был неправильным. — Кас, ей не помочь. Пойдем в машину, — охотник вздохнул и перевел взгляд в сторону, чтобы не видеть, как тяжело вздымается грудная клетка несчастного зверька. Чтобы не замечать этого болезненного сострадания на лице друга. Словно ангел, пусть и бывший, чувствовал то же, что и несчастное животное в его руках. Но Кастиэль не спешил уходить, он аккуратно поднял кошку и прижал ее к груди, сложив руки так, чтобы малышка помещалась в них полностью. Как в колыбель. — Надо укрыть ее от дождя. Большое сердце всегда было проблемой Кастиэля. А Кастиэль всегда был и будет проблемой Дина. Поэтому Винчестер не смог ничего сказать в ответ, слишком уж открытый и безгранично понимающий взгляд был у ангела. Охотник молча стянул с себя куртку, чувствуя, как мгновенно намокают плечи, а по хребту ползет неприятный холодок, и накрыл ею из последних сил мурлыкнувшую страдалицу. Глупо. Так глупо. Но нельзя иначе. Ведь это Кастиэль. Кастиэль и умирающая на его руках бездомная кошка. Согретая и познавшая перед смертью, что такое ангельское сострадание. Дин не мог отнять их друг у друга в эти минуты: для несчастного создания мужчина в мокром плаще был настоящим ангелом, а она для него — смыслом. — Дашь ей имя? — с черных ресниц капнуло, и охотник не был уверен в том, что это дождь. Кастиэль выглядел поникшим. — Зачем? — Чтобы помнить, — в голосе лишенного сил небожителя звучала печаль. — Она должна знать, что ее будут помнить. Дин хотел сказать, что для кошки это не имеет значения, но лишь с грустной усмешкой покачал головой и произнес так тихо, что голос его слился с шелестом дождя: — Мэри. Кастиэль с пониманием кивнул, подняв взгляд на лицо стоящего перед ним человека. Дин видел в нем недавнего ангела, а он, Кастиэль, видел в охотнике то, ради чего готов был предать Небеса еще тысячи, еще миллионы и миллиарды раз. Ради одного только этого мгновения, когда они вдвоем, стоя под косыми струями холодного осеннего дождя, находясь где-то между печальным прошлым и неизвестным будущим, пытались согреть и укрыть от непогоды медленно угасающую крохотную жизнь. Мэри перестала дышать ровно в тот момент, когда сквозь тяжелые тучи проклюнулся тонкий солнечный луч и на несколько секунд залил мокрую дорогу золотистым сиянием. Она умерла с рассветом, когда жизнь просыпалась от ночного сна. И вместе с ней ушли боль и тихая агония. Осталась лишь легкая, немного прогорклая печаль. И она позволяла верить, что он живой по-настоящему. Ради этого, думалось Кастиэлю, стоило расстаться с крыльями.