Серебряные бабочки

Душа дрожит серебряными бабочками. Глубина ощущений подобна темному омуту — рухнуть, закрыв глаза; задохнуться, упав с обрыва; разбиться о толщу вод; камнем пойти ко дну. Без сожалений… Хуа Чэн стискивает пальцы, оставляя на гладком камне длинные полосы от ногтей. Его колотит мелкой, раздражающей дрожью — словно ток крови, забытое за давностью лет ощущение жизни внезапно возвращается. Другая рука тонет в белом шелке; раскрытая ладонь гладко ведет по спине; кончики пальцев едва ощущают кожу через платье — горячая… Хочется сжать кулак. Резко, жестко, так, чтобы ногти прорвали пелену шелка, разодрали податливую ткань в лоскуты и добрались до жаждущего тела. Хуа Чэн представляет последствия: длинные царапины, синяки, кровоподтеки. Все метки собственничества, которые только можно представить. Низко утробно стонет, заставляя вспыхивающее желание обрушиться по позвоночнику вниз, тяжелым жаром осев в области паха. Нет. Он не причинит вреда. Темная, разрушительная энергия смерчем вьется в груди, готовая разбить тело в осколки. Сотни серебряных бабочек теснятся под ребрами, трепещут крыльями, хотят вырваться на свободу — чтобы разнести все на своем пути, избавиться от любого препятствия. Перед глазами темно, черно, непроглядно, и только когда Се Лянь берет его лицо в свои руки и целует, небо вспыхивает осколками звезд. Хуа Чэн отвечает ему с жадной страстью, не думая, как долго мечтал об этом; сколько раз представлял, как это должно быть — на вкус, на цвет, на запах. Настоящее все равно другое. Настоящее — в сотни тысяч раз лучше. Настоящее — зарождающаяся на кончиках пальцев вселенная, солнечное затмение в глазах, смерть и возрождение в каждом срывающемся с губ вздохе. В паху тяжело и жарко. Се Лянь неосмотрительно разводит колени, пытаясь занять более удобное положение, и Хуа Чэн вжимается бедрами, притираясь животом к животу. Вот так — сплетаясь в единое целое — самое правильное положение. Вымечтанное, выжданное, заслуженное годами верности… Жаркие поцелуи давно вышли за грань приличий. Хуа Чэн исследует рот Се Ляня, вылизывает губы, оставляет следы зубов на запрокинутой белоснежной шее, вторым обручем поверх проклятой канги. Даже ее ненавистный черный след кажется завораживающим, оплетая его шею. В дрожащем пламени храмовых свечей видно, как на висках Се Ляня проступают капельки пота; Хуа Чэн слизывает их и гладит его горло ладонью; легонько сжимает пальцы; снова и снова накрывает его губы своими, перехватывая едва слышные стоны. Серебряные бабочки тонут в алом огне, крылья плавятся в нарастающей агонии; хочется разрушать. Жажда разрушения, темная энергия, перехлестывающая через край, так сильна — так к чему сдерживать ее ток? Развязать и без того ослабевший узел пояса, разорвать надоевший шелк, дать выход жару и мучительному желанию. С той же силой, с которой хотелось крушить все вокруг себя, теперь хочется брать. Узнать, как Се Лянь стонет, раздираемый изнутри; как кричит, насаживаясь на него; как просит пощады, как путается пальцами в волосах, как подставляет открытое горло, как твердеет сам, разметавшись в беспорядочном ритме движений, как трясется под ними тяжелый монолит алтаря, как… Хуа Чэн вновь пьет вздохи с губ Се Ляня, и серебристые бабочки трепещут крыльями, отгоняя красный туман и зарево пожара прочь. Их тела сплетаются, и Се Лянь дрожит в его руках, и Хуа Чэн сам дрожит — от ощущения близости, от того, что их тела разделяют лишь несколько слоев ткани, от энергии, кипящей и норовящей перелиться через край… Трение шелка о тело — досадная помеха, Се Лянь вздрагивает, напрягается на миг, глаза его расширяются — Хуа Чэн не отводит от него взгляда. Руки тянутся к рукам, пальцы переплетаются, еще теснее, ближе… Ближе… Се Лянь целует его снова, и Хуа Чэн чувствует, что берег рядом, и нарастающий шум прибоя бьется в ушах, прилив, луна накрывает их обоих фарфоровым блюдом, и звезды так близко… Бабочки улетают, шелестя серебром… Хуа Чэн опускает голову на грудь Се Ляня и прикрывает глаз. Сон наполняет его; опустошение; сокрушительное счастье; бессилие. В тот миг, когда сознание растворяется на грани яви и сна, он успевает подумать, что, возможно, наутро не вспомнит ничего, что произошло, и хочет лишь одного — не забывать. Се Лянь целует его в уголок глаза и что-то шепчет, но серебристые бабочки слишком громкие — ничего не расслышать.