Шоу должно продолжаться

Mayu Наверное, сто лет можно провести рядом с тобой, а я так и не привыкну к тому, какой же ты, Юджи, мать твою, нежный. Слово не скажи, куда там. Между прочим, если говорят правду, обижаться не стоит. Кто же на нее обижается? А если возводят напраслину – тем более. Когда кто-то заблуждается на твой счет, это его личные проблемы. И тут напрашивается вопрос – какого ж хрена ты психуешь и уносишься от меня подальше в результате, казалось бы, ничего не значащего замечания? Ответ прост – вот именно, что "казалось бы". Мысленно матеря твое истеричное поведение, закуриваю прямо на кухне и невольно морщусь от предвкушения очередных психов на тему "прокурил нам всю квартиру". За столько лет мог бы уже привыкнуть, честное слово. Хотя тебе лишь бы повод поистерить лишний раз. Вкус сигареты кажется неприятно горьковатым, а сам процесс ничуть не радует, потому что при всем внешнем спокойствии на душе, как говорится, кошки скребут. Я никогда не верил в предчувствия, приметы и прочую хрень, но сейчас ловлю себя на мысли, что да, это именно он – суеверный, ничем не подкрепленный страх. Или нет… Пока не страх, пока что просто опасения. Если есть проблема в виде на первый взгляд беспочвенных подозрений, надо найти источник, откуда они растут. Тогда можно будет решать, что делать дальше. Вот я и не придумываю ничего лучше, чем заняться самоанализом, пока ты не вернулся, и пока тлеет кончик сигареты, которую совсем перехотелось курить. Ты у меня принцесса легкого поведения, и это было известно еще задолго до того, как я вляпался в западню под названием "любовь к Юджи Камиджо". И сколько раз за эти годы, что мы вместе, ты сходил налево, я даже думать не хочу. Каждый эпизод, о котором я знал, и так заканчивался скандалами, а иногда и синяками на твоем теле. Пересчитывать любовников, о которых я не в курсе, принципиально себе запрещаю. Так почему же, черт возьми, теперь, когда появилась очередная белобрысая дрянь на твоем горизонте, я не просто злюсь и ревную. Мне покоя нет, что-то ноет под сердцем, а голос здравого смысла нашептывает, что правильный ответ я знаю, просто признаваться себе не хочу. Ответ этот укладывается в одно предложение – он не интересует тебя в плане секса. По крайней мере, не только в плане секса. И, может, в твоей ветреной голове еще не оформилось это понимание, но какое-то чутье подсказывает, что я не ошибаюсь. Это плохо. Совсем плохо. Много хуже, чем если бы ты просто захотел с ним трахнуться. Подавив вздох, оглядываюсь в поисках пепельницы, и, не обнаружив искомое, давлю окурок прямо в раковине. - Маю, совсем охренел! Это же свинство высшей степени! Устало закатываю глаза – мадам вернулись, а я и не заметил. - Я не знал, куда ты засунул пепельницу. - Я засунул?! Это ты вчера полночи в спальне курил! - Уймись, истеричка. Голос перед концертом сорвешь. Уверен, у тебя есть что мне ответить, как всегда, впрочем, но слушать не желаю. И пока ты возмущенно выдыхаешь, добавляю: - Готовность пятнадцать минут. Будь так любезен, не заставляй себя ждать. Решительно развернувшись, отправляюсь в спальню, предоставляя в твое распоряжение душ. И очень надеюсь на то, что ты не понесешься следом, продолжая выяснять отношения. А ты и не спешишь за мной. С одной стороны, это хорошо, лишняя нервотрепка ни к чему. С другой, неуловимо тревожно. Потому что раньше ты таким не был. Пока мы едем по забитому машинами городу, я проклинаю все на свете и только неимоверным усилием воли заставляю себя не возмутиться: "Что ты творишь, кретин отмороженный?" Потому что несешься ты, будто у нас на хвосте исчадья ада, подрезая и проскакивая на красный везде, где только можно. Рассудив, что жизнь мне дорога, а погибнуть из-за того, что за рулем любимая психопатка, как минимум, глупо, старательно молчу, боясь подлить масла в огонь. И только когда машина тормозит у черного входа концертного зала, невольно выдыхаю и, выбираясь из салона, не удерживаюсь от заявления: - В следующий раз предупреждай, если у тебя критические дни. Я такси вызову. Как ни странно, ты ничего не отвечаешь, но со всей дури хлопаешь дверцей – стекла чудом не вылетают. - Тебя мама не учила, что в твоих проблемах вещи не виноваты и на них не отыгрываются? – понимаю, что надо бы заткнуться уже, ты и так на взводе, но злые слова словно сами рвутся до того, как я осознаю их смысл. Как мы дошли до таких отношений, не поймешь теперь. И даже сложно поверить, что не далее, как несколько часов назад ты обнимал меня и тихо спрашивал, люблю ли я тебя… Неожиданная щемящая теплота от воспоминания тут же замещается нехилым раздражением. Вот на хера постоянно задавать этот вопрос? Неужели и так непонятно? Терпел бы я такого идиота, если бы не любил? Нет, тебе подавай какие-то признания, которые, как всем известно, не стоят ни гроша. Ты что-то отвечаешь язвительным тоном на мои слова, но я даже не слушаю, ведя с тобой бессловесную дискуссию. И неожиданно думаю о том, что, наверное, даже когда мы расстанемся, и пройдет немало времени, спустя годы я буду по-прежнему в чем-то мысленно убеждать тебя и что-то доказывать. От этого понимания становится горько, и я слабо усмехаюсь. Как назло, выражение моего лица ты принимаешь на свой счет. - Если тебе так противно на меня смотреть, отвернись! – буквально шипишь сквозь зубы и чуть ли ни бегом направляешься внутрь здания. Прекрасно. День задался. Уныло плетусь за тобой, думая, что вот теперь бы отмотать назад все события этого утра и определить хоть одну причину, из-за которой реально стоило поссориться да еще несколько раз. И я уверен, что сейчас ты ненавидишь меня и думаешь, что я получаю удовлетворение, обижая тебя. Если бы ты только знал, Юджи, что я сам при этом чувствую… Но ничего поделать с собой не могу, и это какой-то замкнутый круг. Неторопливо хожу по сцене из стороны в сторону, пытаясь сосредоточиться и взяться за дело наконец, проверить лишний раз аппаратуру, например, но мысли ускользают, и я неохотно признаюсь себе, что теперь, когда злость отступила, я просто-напросто расстроен, и расстроен так, что можно взвыть. - Чего это лидер-сан такой зеленый сегодня? Опять поругались? Голос Эмиру выводит из задумчивости, и я открываю рот, чтобы, подавляя раздражение, попросить его не лезть не свое дело, когда взгляд фокусируется за его плечом. То, что я вижу, словно физически бьет под дых, убивая все мысли, оставляя лишь ярость. И дело не в том, что ты мило болтаешь со своим новым увлечением. И даже не в том, что ему в принципе делать тут нечего, задолго до концерта. Все дело в том, как ты смотришь на него. Как улыбаешься одними глазами, когда лицо остается серьезным. И даже на таком расстоянии я как будто вижу тепло, притаившееся в их глубине. Это очень больно, Юджи. И еще более – страшно. Kamijo Всего несколько лет назад вот такие наши перепалки заканчивались грандиозным скандалом вечером, а потом не менее бурным примирением, как правило, в постели. И в этом, наверное, даже была своя прелесть, по крайней мере, я чувствовал, что нужен тебе. А ты, должно быть, понимал, что нужен мне. И не было той убивающий холодности, когда от твоих грубых и резких слов в мой адрес мне хочется отвернуться и исчезнуть, лишь бы не видеть, как сильно я тебя раздражаю. Маю, если бы ты только знал, как мне больно от такого твоего поведения. Если бы я только мог понять, что тобой движет, что опять я делаю не так, чем так тебя раздражаю. Может быть, это ты уже ничего ко мне не чувствуешь, и все то, что раньше ты оправдывал любовью ко мне, теперь не дает тебе даже просто нормально со мной разговаривать? А в том, что ты как сумасшедший любил меня – я не сомневаюсь и не сомневался никогда. …Отвечать тут даже ничего не нужно, я просто хлопаю дверцей машины со всей силы, надеясь хоть чуть-чуть сорвать злость. В первую очередь на себя. Ведь если твои чувства ко мне остыли – виноват в этом я и только я. Очередной концерт, очередной зал, очередной саунд-чек перед выступлением. Все это было уже тысячи раз, только тогда мы еще не были надломлены. Я – твоей грубостью и уходами, ты – моими изменами. Почему я тебе постоянно изменял? Наверное, просто чтобы почувствовать себя нужным, хоть одну ночь. А сейчас мне кажется, что все разваливается на куски прямо в моих руках. Казуми сказал несколько дней назад, что хочет уйти, и я испытал острое дежавю. Уже было. Вот так же спокойно как-то раз на репетиции меня отвел в сторонку Мачи и с самым серьезным видом сказал, что у него проблемы, которые не решаются просто так. И это был уже не тот Мачи, которого я знал, не тот красивый молодой человек, ни секунды не бывающий серьезным, с порой раздражающим чувством юмора и этим особенным европейским шармом. Я понял, что его нельзя оставлять, надо быть с ним, хотя бы несколько месяцев, хотя бы какое-то время. Просто было смутное чувство, что иначе он один не сможет. А ты так и не понял… Я же ничего не смог тебе рассказать и объяснить. Луч прожектора выхватывает твою фигуру на сцене – ты привычно возишься с гитарой, что-то настраиваешь и наигрываешь пока без особой цели. Рядом крутится Эмиру, чуть поодаль Казуми. А через неделю начнется октябрь. И если все полетит к чертям в очередной раз, я все-таки поставлю точку, смирившись с тем, что просто не судьба. - А почему ты не там? Мне казалось, у вас прогон. От неожиданности этого вопроса за спиной я вздрагиваю, чуть выпрямляясь, и резко оборачиваюсь. Это странно, но Хизаки каждый раз появляется вовремя, едва я начинаю сваливаться в какую-то безудержную рефлексию. - Мы решили пораньше придти. Посмотреть, как вы работаете, когда никто, кроме стафа, не видит. – Гитарист улыбается, слегка дернув за рукав стоящего рядом с ним Джуку. Хироки я знаю давно, еще с тех самых пор, как он начал петь у Маны. Сразу ясно было, что парень там не задержится, хотя и обладает просто шикарным голосом. Но вот почему Хизаки пригласил в группу именно его, для меня загадка до сих пор. А впрочем… они же всюду вместе, мало ли. И нет, это совсем не ревность. Хизаки сегодня какой-то особенно солнечный, хотя немного робко улыбается он всегда, когда бы я его не встретил. Мне нравится его облик женственной принцессы, но и вне этого образа в нем сразу чувствуется что-то вроде породы и стати. Он не любит джинсы, питает слабость к кардиганам и приталенным рубашкам. А сейчас его длинные светлые волосы собраны в хвост, перекинутый на плечо. Хорошо, что он без темных очков, я гораздо больше люблю смотреть людям в глаза, особенно таким людям, как Хи. - Да что тут особенного. Сейчас начнется репетиция, все будут нервные, и в перерывах между нежными песнями о цветах крыть друг друга последними словами. Но я рад, что вы тут. Я задержал пальцы Хизаки в своей руке чуть дольше, чем пальцы Джу, но сомневаюсь, что это кто-то заметил. Просто дело все в нем самом – мне упорно кажется, что Хироки меня недолюбливает, но в то же время относится с каким-то почтительным уважением. И хотя он тоже всегда улыбается, улыбка у него далеко не такая искренняя, как у Хизаки. - Можно мы останемся до того момента, пока начнут запускать людей? – Отпустив мою руку, гитарист цепляет кончики указательных пальцев за боковые карманы расклешенных брюк. Джука смеется, поглядывая на сцену: - Лидер-сан просто жаждет оказаться в первом ряду и развязывать тебе шнурки на сапогах… Мы смеемся все трое, и я чувствую, что ледяная лапа, сжавшая мое сердце после утренней стычки с тобой, начала понемногу отпускать. Словно бы Хизаки, именно Хизаки, а не Джу, каким-то непостижимым образом сумел дать мне понять, что это не так уж и важно. Подумаешь, ссора. Впереди выступление, и сейчас самое время заново научиться получать от него удовольствие, как было когда-то. - Камиджо. Голос Хи как-то неуловимо меняется, он слегка поджимает губы, глядя куда-то поверх моего плеча. Я оборачиваюсь и, кажется, уже знаю, кто сейчас летит ко мне на всех порах с гитарой наперевес. - Мы не хотели мешать… Это звучит уже на задворках сознания, когда я вижу перед собой твои злые глаза, готовые испепелить меня на месте, и судорожно сжатые пальцы свободной руки. Такое впечатление, что ты решил, не разбираясь, съездить по лицу всем присутствующим, независимо от того, что в данный момент я на сцене вроде как не нужен. - И как это понимать? – Ты не удостаиваешь Хи и Джуку даже мимолетным взглядом, целиком сосредоточившись на мне и грубо сжав плечо. – Ты совсем обнаглел, и решил, что пока мы там пытаемся хоть как-то прогнать что-то, ты тут прохлаждаться будешь?! – И уже без всякого перехода, отпустив меня, обрушиваешься на моих друзей все в той же убийственной манере. – Начало в семь. Это что, непонятно было!? Кыш отсюда, и чтобы больше я… - Не смей орать на него! Сам не понимаю, как у меня это вырвалось, но в душе поднялась такая злоба на тебя, и не потому даже, что ты взял и вот так запросто унизил моих друзей, которым я, кроме всего прочего, еще и помогаю как саунд-продюсер. Не только поэтому. Но потому что смотрел ты, говоря эти слова, уже не на меня и не на Джуку, который, к слову, мог бы сейчас в легкую заткнуть тебя, ему-то это не сложно - ты смотрел на Хизаки. И только от того, сколько ненависти было в твоих глазах, я не смог молчать. Меня немного трясет. Обернувшись, неожиданно цепляюсь взглядом за взгляд Хи, который благоразумно молчит, сжав мое запястье, словно молчаливо умоляя не устраивать с тобой ссоры из-за него. Непостижимо. Почему он это делает?.. Почему его пальцы осторожно сжимают мою руку, явно чувствуя колотящийся под кожей пульс? Или же это просто злость на тебя, многолетняя, не проходящая, сейчас внезапно нашедшая выход. - Иди на сцену. Я сейчас буду. И не смей никогда больше орать на него, тебе ясно?! Дернув подбородком, смотрю тебе в глаза, мягко высвободив руку из пальцев Хизаки, нарочно повторив еще раз то, что сказал ранее. Чтобы дошло. * * * Ах, вот как мы заговорили. У извечного страдальца Юджи, который по жизни чуть что, сразу в слезы, словно барышня инфантильная, прорезался голос. Это вызывает даже не гнев и не злость, а самое настоящее удивление. Я даже теряюсь на секунду от твоих слов. Но ненадолго. Как только до меня доходит смысл сказанного, от ярости в глазах темнеет. И в тот же миг исчезают все и всё – существуем только мы, ты и я, а остальной мир уходит на второй план. Кажется, что вокруг лишь оглушающая тишина, все замерли, застыли на месте, прислушиваясь и присматриваясь к маленькому концу света, разворачивающемуся у них на глазах. Это иллюзия, безусловно, ведь окружающие нас люди давным-давно привыкли к постоянным скандалам между звездным лидером и его любимым гитаристом. Но сейчас, наверное, из-за того, что ты впервые так злобно огрызаешься на меня, еще и при посторонних, я не замечаю чужого присутствия. Сколько молчу в ответ, сам не знаю. Наверное, не очень долго, но за эти мгновения череда воспоминаний проходит перед глазами. Как все у нас начиналось, как было и как стало. Вот интересно, как это получается, что сначала люди надышаться друг на друга не могут, даже в мыслях не допускают ни одного грубого слова, а в конце, не задумываясь, публично оскорбляют? Где эта грань, после которой становится наплевать? И почему никто никогда ее не может определить? А впрочем, в нашем случае все изначально было ни как у людей, и ругань началась еще до самих отношений. При таком положении вещей вроде и горевать не о чем, но откуда-то я точно знаю – ты изменился, а хрупкое чувство, которое с натяжкой можно назвать "любовью", покрывается паутинкой тонких трещин, как ледяная корка после слабого удара. - А на кого, собственно, мне нельзя орать? – наконец подаю голос, сам удивившись, что удается говорить настолько спокойно. – На кого именно, Юджи? Их тут как бы двое. Или ты видишь только одного? - Ты кретин, - бросаешь в ответ, и я даже не смотрю, но точно знаю, что ты сжимаешь кулаки. - А ты, как обычно, не отвечаешь на вопросы. - Нам, действительно, лучше уйти. Перевожу взгляд на источник шума. Посмотрите, кто заговорил! Маленькое белобрысое увлечение моей блядской принцессы. Наши глаза встречаются, и меня даже поражает немного, насколько он спокоен. Как будто и не случилось ничего, как будто кто-то не спровоцировал скандал одним своим присутствием, как будто… - Нет, не лучше! – твой голос звучит резко, с каким-то болезненным нажимом. Теперь это для тебя дело принципа, оставить своих приятелей в зале вплоть до самого концерта, и даже если они сами начнут вырываться, ты им дорогу перегородишь, лишь бы не выпустить. - У тебя на редкость умные друзья, Юджи, - смотрю в твои глаза и усмехаюсь, хотя веселиться совсем не хочется. – В отличие от тебя. Теперь развернуться и уйти. Не быстро, чтобы это не походило на бегство. И, конечно, не на сцену, чтобы ты не думал, будто я тебя слушаюсь. А на улицу, так как курить хочется невыносимо, и я почему-то уверен, что без спасительной порции никотина рехнусь совсем скоро. Пальцы дрожат, и первая сигарета падает на землю, но я даже внимание на этом не концентрирую. Надо собраться и взять себя в руки, иначе в таком состоянии я просто не смогу играть. Хотя, признаться честно, хочется сейчас лишь одного – послать к черту эту группу, музыку, концерт и самое главное – тебя. Тебя с твоими истериками, перепадами настроения и любовью ко всем встречным смазливым мальчикам. Концерт проходит в каком-то тумане, и можно было бы это списать на последствия скандала, но врать себе бесполезно. Это уже не в первый раз. Вот еще один риторический вопрос – когда проходит страсть? В какой момент восторг, эйфория, восхищение от одного понимания того, что ты на сцене, ты творишь, ты на своем месте, заменяются чем-то серым и невнятным под названием "рутина", а в голове крутится "отпахать бы и домой"? В этом даже винить некого, разве что только себя. Зато ты у нас в ударе. Как обычно, выше всяких похвал. Сияешь, улыбаешься, поешь как-то особенно хорошо, разве что из штанов не выпрыгиваешь. И даже задумываться не хочу, для кого ты, тварь развратная, стараешься. Светловолосый объект новой страсти маячит почти под самой сценой, и я буквально заставляю себя не смотреть туда. Клянусь, Юджи, сегодня вечером ты получишь по полной программе. Я тебе объясню, как себя надо вести, а чего делать не стоит. Едва мы возвращаемся за кулисы, даже не отложив гитару, я хватаю тебя за запястье и притягиваю к себе. Ты гордо дергаешь подбородком, как-то собираешься весь, словно приготовился давать отпор вражескому войску. - Сейчас, милый мой, мы поедем домой. Прямо сейчас. И если ты намылился куда, мероприятие я отменяю. Голос больше напоминает шипение, и боковым зрением я замечаю, как на нас косятся наши согруппники и стаф. Эмиру несмело переминается с ноги на ногу, как будто хочет вмешаться, но не решается. Правильно, очень мудро с его стороны. - Не тебе мне указывать, - тихо произносишь в ответ, но это не спокойное "тихо", оно угрожающее, и я вновь отмечаю про себя, как сильно ты изменился за последнее время. - А кто же тебе сегодня указывает, а? – заявляю с издевкой, все сильнее сжимая твое запястье, и также крепко стискиваю второй рукой гриф. - Ревность – это от низкой самооценки. - А блядское поведение – это от слабости на переднее место. Ты хочешь что-то ответить, уже открываешь рот, чтобы выдать нечто остроумное на твой взгляд, не иначе. Но я силой дергаю тебя за руку, и ты морщишься от боли, так и не успев сказать ни слова. - Заткнулся и марш за мной. Быстро и молча. А то хуже будет. * * * Меня буквально рвет изнутри на части злость по отношению к тебе, а еще стыд и желание надавать самому себе по лицу. Потому что я ровным счетом ничего не мог сделать, за исключением того, что рявкнул на тебя. Но это все. Ты, так или иначе, показал мне, снова ткнув лицом, кто тут главный. Одна надежда, что на Хизаки это не произвело большого впечатления, потому что меньше всего мне хочется, чтобы этот человек считал меня твоей личной заточкой во время психоза. Ты и в самом деле стал нервным, сильнее, чем обычно. Если бы я не злился так на тебя, такое твое поведение меня бы встревожило. Может, тебе плохо на душе?.. Или что-то случилось? Но сколько еще я вот так смогу выносить все это в своей адрес – не знаю. У всего есть свой срок, и, похоже, мой выходит, равно, как и терпение. Оно почти на исходе. …Я смог расслабиться, только когда начался концерт. Точнее, не расслабиться даже, а привычно погрузиться в иную атмосферу, в тот особенный мир, который уже не первый год для меня спасение и отдушина. В этом мире ты не такой, как обычно – ты меня любишь, и я тебе нужен. Но почему-то не сегодня. Я ведь все замечаю, Маю. Я вижу, что ты устал, в тебе что-то надломилось, словно лопнула уставшая пружина в часах. И мне ужасно страшно от этого, страшно, что на этот раз это не "временно", а навсегда. Ты ни разу не улыбнулся сегодня, хотя я не раз замечал, что улыбаешься ты на сцене, только когда я подхожу к тебе. Я подходил, но ты отворачивался в сторону, будто не хотел меня видеть, и не смотрел в глаза. Я почувствовал себя внезапно страшно одиноким, как будто та толпа, которая смотрела на нас, могла меня разорвать. И тогда, бесцельно следя взглядом по первым рядам, я увидел Хизаки и Джуку. Они остались, несмотря на ту отвратительную сцену, что ты тут устроил. Несмотря на твою неприкрытую грубость и мой психоз. Хотя, с другой стороны, ну с чего бы им уходить? Концерт это концерт, Хи же обещал, что будет сегодня в зале. Он смотрит на меня и слегка улыбается, склонив голову к Джуке, который что-то тихо ему говорит, кажется, он весьма увлечен. Но у него такое лицо, словно он слушает своего вокалиста только из вежливости, взглядом же накрепко переплетается со мной. Я делаю глубокий вдох, а за спиной раскрываются крылья. Наверное, я сам не понимал, как мне необходима в такие моменты отдача. Только вот прежде я получал ее от тебя, теперь же – из зала. От человека, которого еще так плохо знаю. На "Ao no Soukutsu" я внезапно чувствую, что подъем стал еще сильнее, будто что-то поднялось в душе, и взорвалось блеском конфетти. Наклонившись к краю сцены и подняв одну из брошенных роз, я сжимаю стебель, забыв, что живые цветы, в отличие от искусственных, имеют острые шипы. Эта боль в ладони, кажется, только дополняет, довершает последним штрихом особенное состояние, в которое я погрузился. И я уже совсем не думаю о тебе, не вижу тебя, потому что есть только я и софиты, так давно и привычно жгущие мне глаза. Я привык. А ведь когда-то казалось, ослепну. Роза летит в зал, в первый ряды, и падает у ног Хизаки, который тут же наклоняется, подняв ее и еще раз улыбнувшись мне. Я не вижу, но знаю, что его темные блестящие глаза сияют мне. Это – отдача. То, что я так отчаянно ждал от тебя. …Когда ты вцепляешься в мою руку за кулисами, я почему-то почти не реагирую, автоматически только заметив, чтобы ты мне не указывал. Но мыслями я где-то далеко и очень сожалею, что сейчас не весна и сакура не в цвету. - Маю. Я не хочу ни о чем говорить, оставь меня. – Дернув рукой, в общем-то, не сильно, высвобождаюсь от тебя, развернувшись и направляясь в гримерку. – Я возьму такси, ночевать дома не буду. - Что… что это значит "не буду"? Куда ты собрался? В твоем голосе нотки недоверия перемежаются с презрением. Ты, наверное, думаешь, что я поеду с кем-то или к кому-то. Маю… Как же глупо объяснять тебе такие очевидные вещи. - Я хочу поехать к морю… Ночью. - Ты курил что-то не то? Мне противно. Настолько, что хочется развернуться и уйти, немедленно. Ты же ведь когда-то понимал меня, ты знал, что мне свойственно вот такое – убежать от всех, просидеть весь день в кофейне, думать. Мечтать. Я так бесконечно устал думать только о проблемах, а сейчас, впервые за долгие месяцы появилось что-то другое, то, чем можно дышать. И тут не до скандалов, я просто не хочу вспоминать это, не хочу думать о тебе, о нас, о перепалке перед концертом. Ни о чем. Дверь гримерки хлопает, я слегка вздрагиваю, продолжая заниматься своим делом – неторопливо снимать грим, наблюдая, как сквозь привычную маску проступает мое собственное лицо. Интересно, а ты видишь меня таким, Маю? Или я для тебя теперь вечная маска – дорогая проститутка с заскоками и повышенной самооценкой? - Мы домой едем, я тебе сказал. Я молчу, не глядя на тебя, но слышу, как ты нервными шагами меряешь гримерку. Ты взвинчен, и едва слегка приоткрывается дверь, за которой, как я могу предположить, Эмиру или Казуми, ты тут же ладонью грубо ее захлопываешь, рявкнув что-то вроде "пять минут". Быстро же ты рассчитываешь разобраться. - Ты спишь с ним? - С кем?.. Развернувшись вместе с креслом от зеркала к тебе, я чуть улыбаюсь. Злость на тебя прошла, как схлынула. Ты никогда этого не понимал, считал, что невозможно так быстро переключаться, но это просто мое личное свойство. Злоба отравляет душу, должно быть, моя душа просто защищается, не может и не хочет злиться на тебя. Держу пари, ты уверен, что я играю, а вот объяснить, что на меня внезапно опустилось что-то вроде вдохновения – глупо и по-детски звучит – просто не представляется возможным. - Прекрати делать из меня идиота. Я видел все, не слепой. Камиджо… - Ты снова решил звать меня так? И я действительно не понимаю, о чем ты. Если о Хизаки… Отвяжись от него, слышишь? Нет у нас ничего. На столике негромко пищит мой сотовый, кажется, я забыл включить тихий режим перед концертом. Ты наблюдаешь за моим мобильником так, словно это бомба с часовым механизмом. "Вы были великолепны. Это сияние, Камиджо-сан". От Хизаки. Сияние… Как он точно подобрал слово. Наверное, именно в тот момент, когда мы встретились глазами, и возникло это сияние, я понял, что реализовал еще не все, что во мне было. Еще даже не наполовину. И это не самоуверенность, это просто понимание. - Так и будешь сидеть с блаженным выражением лица? Это что, новая тактика поведения такая, теперь будешь таким образом выводить меня из себя?.. Ты злишься. Нет, не так. Ты очень злишься, но не тому, что я не отвечаю тебе или присланным мне сообщениям. Ты злишься, потому что натыкаешь на стену, которая закрыла меня от тебя так внезапно. - Жду у входа. И пошевеливайся. Ты ничего не хочешь понимать. Не хочешь слышать. Потому что больше не веришь мне, и тебя ни капли не волнует моя душа, ты печешься только о теле. Точнее, как бы это тело не изменило тебе. Странно, Маю… Почему тебя не волнует то, что внутри, но так заботит то, что снаружи? И ты ведь всегда таким был, с самого начала – ты смотрел на меня и видел шлюху, готовую лечь с кем угодно. И пока сам не переспал со мной, так и не смог понять, что гораздо хуже пускать в душу кого ни попади, чем в постель. Уронив голову на руки, я сжимаю виски, стараясь сглотнуть в горле комок. Опять. И так хочется, чтобы время остановилось, просто замерло или замерзло. "Это сияние…" Еще немного, и оно померкнет. Ты его как обычно грубо погасишь, так и не удосужившись просто попытаться понять.