Crazy stupid thing of unknown name

Это какое-то безумие! В их роду никогда не случалось подобного, но видно, боги решили над ним подшутить, послав несвоевременное и жестокое испытание. Лань Чжань натянул одеяло повыше, старательно держа руки поверх. Он не станет… В Облачных Глубинах запрещено! И вообще. Какой бы глумливый низший демон ни вселился в его тело, Лань Ванцзи не купится на его уловки. Воля и упорство способны победить многое, и он не сломается, несмотря на ускорившийся ток крови и сладкие спазмы в паху. Но каков наглец! Как он посмел вломиться в холодный источник, пока Лань Чжань купался? Возмутительное бесстыдство! Между прочим, именно из-за него Лань Чжаню впервые за долгое время пришлось вытерпеть наказание! Спина теперь мерзко ныла, посылая по телу волны тянущей боли. Он зажмурился изо всех сил, и перед внутренним взором предстали золотистые, тронутые южным загаром плечи с пупырышками мурашек. Ему никогда прежде не доводилось видеть кожи такого цвета. Словно мякоть налившейся зрелостью хурмы — от одного взгляда рот наполнялся слюной. Казалось, прикоснись — и на губах останется терпкая сладость. Только холодная до дрожи вода в источнике спасла от внезапно разлившегося по телу жара. В животе защекотало. Это было скорее приятно, но непонятная реакция собственного тела выбивала из колеи. Поднявшееся внутри раздражение хотелось выплеснуть. Например, притопить назойливого гостя, чтобы перестал так улыбаться. Чтобы от этой улыбки не тянуло предательски внутри, не сжималось сердце. Следовало сказать что-то резкое, чтобы убирался. Но слова почему-то не шли. И, рассердившись на собственную нерешительность, он в итоге ушёл сам. Если бы это ещё помогло! Стоило закрыть глаза, как в сознании снова возникала широкая улыбка и блестящие лукавством серые глаза, такие живые, пронзительные. Из всех известных Лань Чжаню людей только брат улыбался похоже: искренне, бесхитростно, так что во взгляде зажигались весёлые огоньки. Но даже брат не умел улыбаться так — всем телом, всем естеством, словно в жизни не существовало ни боли, ни зла, и можно было упиваться радостью без оглядки. Вэй Ин буквально лучился ею, так что даже в самый хмурый день рядом с ним было светлее. Хотелось дотянуться, спрятать его в ладонях, как прятал в детстве ярких легкокрылых бабочек. Унести, присвоить, оставить себе. Какого демона?! Подобные мысли недостойны и к тому же оскорбительны для приезжего гостя! Ведь он не нежная девица, а воин, адепт Юньмэн Цзян, уже сейчас один из самых ярких заклинателей своего поколения. Если не самый яркий… такой, что глаза слепит от искрящегося света — не спрятаться, не укрыться. Лань Чжань пытался. Может быть, не слишком упорно… Но пытался! Если бы только Вэй Ин дал ему шанс. Если бы не ходил по пятам, не звал первым именем, игнорируя все правила приличий, не смотрел так зовуще, словно внимание Лань Чжаня было самым большим сокровищем, самым желанным трофеем. Но ведь это не так! Стоило им заговорить, как в Лань Чжаня летели насмешки, острые и болезненные, как осенний град. Стоило ему хоть на мгновение поверить, что порывы Вэй Ина — искренни, как тот немедленно возвращал его на землю. Рисунок? Смотри, какой ты тут хорошенький, словно девица, ха-ха-ха. Дай пиончик дорисую. Я принёс тебе кроликов, Лань Чжань! Не хочешь ли самолично умертвить нежных беззащитных созданий? Ведь это так смешно! От этой безмозглой, какой-то детской жестокости дыхание спирало в груди. Да как так можно?! Почему именно он, за что? Мало ли тебе мишеней, Вэй Ин, для твоих бессердечных шуток?! Ведь вокруг тебя постоянно крутится стайка сверстников! Обступают, тянут руки, трогают… Так что внутри поднимается непонятно откуда взявшийся гнев. В Облачных Глубинах запрещен излишний физический контакт! Если бы ещё это кого-то интересовало. И Лань Чжань уходит в возмущении. Но стоит весёлому голосу раствориться, стоит звенящему смеху затихнуть вдалеке — как накатывает тупая, изматывающая тоска, которой нет объяснений. Вопреки всему хочется, чтобы его мучитель немедленно вернулся, чтобы снова допекал, чтобы прыгал вокруг, мельтешил перед глазами и смотрел на Лань Чжаня горящим жадным взором, прогревающим до костей, так что даже холодный горный ветер ощущается мягким бризом. Такие глаза — это непозволительно. Бесчеловечно! Нельзя улыбаться так, чтобы у окружающих заходилось сердце. Нельзя быть таким! Это следует запретить. Лань Чжань переворачивается, пряча лицо в складках постели. Юноша в его мыслях, задорный и растрёпанный, заливисто смеётся, откидывая голову, открывая взгляду золотистую беззащитную шею. Её, вопреки всяким правилам, так и тянет потрогать, прикоснуться губами, ощутить вибрацию этого волшебного смеха. Будет ли он смеяться, если прикусить нежную кожу под подбородком? Брызнет ли лимонный яркий свет, если надавить зубами чуть сильнее? От этих мыслей пробирает дрожь, и естество наливается тяжестью. Он в комнате один, но кажется, будто на него светят тысячи факелов, осуждающе смотрят тысячи глаз — неправедный, несдержанный, как можно допускать такие мысли! И Лань Чжань готов принять положенное количество ударов, лишь бы прекратить эту муку, лишь бы сознание перестало пылать, но за помыслы пока не наказывают даже в Облачных Глубинах. Поток непристойных образов не остановить, он сметает всё на своём пути, стоит лишь вспомнить насмешливый изгиб нежных губ. Что если провести по ним пальцем? Осторожно, как по крылу бабочки. Останется ли на коже сияющая пыльца? Разомкнутся ли они под касанием? Внутри наверняка горячо и влажно. Что если попробовать на вкус? Будет ли так же сладко, как от этих мыслей? Подастся ли тот навстречу? Лягут ли сильные, цепкие пальцы на плечи Лань Чжаня, притянут ли ближе? Станут ли держать так же крепко, как кувшин с вином тогда, на стене? Захочешь — не вырвешь. «Эй, Лань Чжань! Лань Чжань, посмотри на меня! Ну посмотри же на меня, посмотри!» — звенит в ушах, хотя Лань Чжань уже давно не видит никого другого, даже если Вэй Ина нет рядом. Он болен или проклят, абсолютно точно. А раз так, стоит ли сопротивляться? В конце концов, он здесь один. Лань Чжань переворачивается на спину, решительно разводя полы ночных одежд. В голове бухает кровь, уши горят, он прикусывает губу и едва не кричит во весь голос, прикасаясь к себе, сжимая пальцы. В ушах небесной музыкой звучит переливчатый смех. В своих мечтах Лань Чжань подходит ближе и пьёт эти чарующие звуки прямо с губ, срывает смешки, словно спелые ягоды, катает на языке, прячет внутри, как драгоценные камни. Губы Вэй Ина на вкус подобны перезревшим ягодам — упоительно сладкие, пьянящие. Его щеки вспыхивают слабым румянцем, как всегда бывает, если смотреть на него, не отрываясь, достаточно долго. Розовое золото на смуглой коже выглядит ошеломляюще, и Лань Чжань продолжает смотреть уже потому, что оторваться от этого зрелища — невозможно. Он быстрый и ловкий, сильный и гибкий, настоящий воин, но стоит водам озера сомкнуться над ним, и паника пронизывает Лань Чжаня, как холод источника после бурной тренировки. Тело Вэй Ина в его руках ощущается бесценным грузом, тот смотрит весело и самую малость — восторженно. Неужели он думал, что Лань Чжань позволит ему утонуть? От этого нежданного восхищения едва не вырастают крылья за спиной. Лань Чжань знает, что хорош, ему часто говорят об этом — брат, учителя, другие адепты. «Зануда!» — бросает Вэй Ин в их первую встречу, и обида разливается горьким снадобьем во рту. Это не впервой, неспроста у него нет друзей, но слышать подобное от весёлого приезжего мальчика неожиданно больно. Почему? Ведь он ему никто, пусть желание подойти и возникает с первого мгновения, как Лань Чжань видит это лицо. И не подходит: что он ему скажет? Это же делегация из Юньмэна, у них ничего общего. Ночью они сталкиваются на стене и в первый раз дерутся. В глазах приезжего — ни грамма почтения, лишь задорный, незлой вызов. Дружеская подначка, Лань Чжаня просто берут на слабо! И он бросается в этот омут с головой. Он докажет! Что именно, он не вполне понимает сам. Он докажет непременно! Задира окатывает его водой с весла, и возмущение поднимается внутри с новой силой. Это уязвлённая гордость, всего лишь она. Но стоит Вэй Ину, мокрому от озёрной воды и вымотанному битвой, взглянуть на него с признательностью, и в душе многоголосым гомоном разоряются птицы. Хочется вытащить его ещё из сотни озёр, лишь бы снова ощутить на себе этот взгляд. Сизые глаза берут за сердце. Каково будет увидеть в них жар? Лань Чжань не любит, когда его трогают чужие люди, его ужасает то, как приезжие ученики виснут друг на друге. Но с желанием ощутить на себе прикосновение этих ладоней не получается сделать ничего. Каково будет подставиться под его касание? Самому погладить вечно встрёпанные, торчащие пушистыми петушками волосы? Такие ли они мягкие, какими кажутся? Будут ли щекотаться, если прижаться к ним губами? Вэй Ин в его воображении щурится на солнце и продолжает улыбаться, так сладко, маняще, и Лань Чжань сдаётся. Это его фантазия, в конце концов! Он не делает ничего плохого. А значит, можно подойти ближе, отогнуть чёрный ворот, припасть губами к выпирающим позвонкам, провести языком. Отзовётся? Вздохнёт блаженно? Можно притянуть к себе, развести полы одежд и огладить ладонями грудь с выпуклыми мышцами. Перед глазами снова — влажная кожа с капельками воды, заострившиеся от холода соски. Не имея никакого плана, по наитию и по велению снедающей его жажды Лань Чжань наклоняется и втягивает один в рот, ласкает твёрдую горошину языком. Пальцы Вэй Ина зарываются в волосы. Лань Чжань гладит себя всё более исступленно, кулак сжимается сильнее. Каково было бы ощутить на себе его руку? Что если бы это Вэй Ин сейчас ласкал его? Представить подобное — легче лёгкого. Это было бы похоже: та же сила в захвате, такие же мозоли от меча. Но он бы, конечно, улыбался, глядя на Лань Чжаня, дразнил бы его: «Какой же ты несдержанный, Лань Чжань! Какой толк в правилах, если даже самый блистательный ученик их не соблюдает?! Ха-ха». «Это всё твоя вина, — думает Лань Чжань. — Твоя». «Да как же моя? Ведь меня здесь даже нет. Это всё твоё воображение!» — говорит Вэй Ин и смеётся, смеётся, смеётся… По телу проходит дрожь, сознание пылает. Не контролируя более свои мысли, Лань Чжань видит, как Вэй Ин опускается на колени, как алые, искусанные губы смыкаются вокруг его члена, округляясь, растягиваясь. Видит свою плоть, погружающуюся в жаркую глубину этого глумливого рта. Вэй Ин больше не шутит, он молчит, и это самый лучший способ его заткнуть из всех, какие Лань Чжань может представить. В той книжке, подсунутой ему в библиотеке, он успел рассмотреть лишь пару картинок, но они отпечатались в сознании, как рисунок, выжженный на дереве. Он хотел изгнать их из памяти, вправду хотел! Но на месте развратной красавицы вдруг увидел Вэй Ина, а на месте распутного мужа — себя. После этого все старания были обречены на провал. В своих мечтах он стягивает красную ленту, запускает пальцы в непослушные локоны и, сжав кулак, толкается глубже, ощущая чреслами вибрацию стона. Или видит себя, стоящим на коленях перед Вэй Ином, горячее, налитое естество ложится на язык Лань Чжаня, раскрывается терпким вкусом. Видит пылающие щёки Вэй Ина и его приоткрытый в экстазе рот. Как он, должно быть, красив в этот момент! Если и в обычные дни от него невозможно отвести глаз. Как он зазвучит в момент наивысшего наслаждения? Каково будет ласкать это гибкое, сильное, пышущее жизнью тело? В голове словно вспыхивают один за другим десятки сигнальных огней, их ослепительный свет выхватывает в сознании смеющиеся глаза, растянутые в улыбке прихотливые губы, весло в сильных руках, длинные ноги на кромке стены... Каково это — забросить их на плечи, очертить пальцами рисунок бедренных мышц, сжать в ладонях мягкое, податливое... Он двигает рукой резко, почти болезненно. Тело будто обдаёт кипятком, в ушах звенит неумолчный смех, переходящий в невнятный шум. Мир схлопывается, и Лань Чжань словно летит с обрыва вниз, звеня от восторга. Ему и больно, и хорошо, и упоительно, невыразимо сладко. Рука и одежда испачканы. Нужно встать, привести себя в порядок. Но тело слишком размякло, чтобы двигаться. Перед глазами стоит желанный образ. Это одержимость, но Лань Чжань впервые думает о ней без ужаса. Вэй Ин улыбается мягко, без насмешки, тепло и нежно. Он никогда не улыбается Лань Чжаню так. Сердце стискивает холодной лапой стыда и досады. Он снова сорвался! Нужно встать, пройти в угол, простоять на коленях до рассвета. Нужно выбить из себя это глупое, постыдное, низменное. Вытрясти из памяти это проклятое лицо! Но даже думать о таком больно. Вэй Ин под закрытыми веками — весёлый и дурашливый, такой красивый, что дыхание перехватывает и к глазам подступают слёзы. Какое счастье, что он просто есть! Он — самое прекрасное, что Лань Чжань видел в жизни, самое удивительное создание богов. И как бы ни было необходимо избавиться от этого наваждения, Лань Чжань с пугающей ясностью осознаёт, что на самом деле этого не хочет. А хочет оставить себе, пусть ему и будет стыдно смотреть в эти незамутнённые серые глаза. Вэй Ин флиртует с девушками и наверняка не чужд науке нежной страсти, но он, скорее всего, даже представить не способен, какую бурю непристойных мыслей вызывает в Лань Чжане один его взгляд. Вэй Ин никогда ничего не узнает, а значит, одержимость Лань Чжаня ему не навредит. В голове пусто и блаженно, но эта пустота звучит как музыка в унисон с растрёпанными чувствами. Испарина подсыхает на коже, становится прохладно. За окном ночная тишина, ни звука. Даже странно, что он никого не потревожил своими шумными мыслями, по ощущениям они должны были перебудить весь орден. В ушах переливается звон, словно кто-то нежно перебирает струны гуциня. Если бы Вэй Ин был музыкой, как бы он звучал? Лань Чжань садится на постели, подхватывая ладонью стекающие по животу струйки. Мелодия в голове распускается подобно волшебному цветку. Он встаёт и, обтеревшись полотенцем, достаёт гуцинь. Музыкальный рисунок неуверенный и размытый, но он примиряет душу Лань Чжаня с тем, о чём тот никогда не осмелится сказать. И становится легче. Конечно, над звучанием ещё предстоит поработать, но это ничего. У него есть время. У него очень много времени.