Маленькая шалость

— Мне идёт? Сюэ Ян сбегает по хлипкой лестнице и кружится, ловко перебирая ногами, а полы белых одежд вздымаются вверх, волнами растекаясь в воздухе. Длинные концы ленты запутались в разметавшихся по плечам волосах. Кажется, что мёртвая земля стонет от его прикосновений, а в звенящей тишине эхо разносится по всей округе. — Не смей отводить взгляд. Он останавливается, быстро поправляет одежду и приняв расслабленную позу, задирает голову, улыбаясь самыми кончиками губ, так ласково и мягко — по-доброму. Так фальшиво и до безобразия натянуто, что тошно смотреть. Не смотреть — невозможно. Верхнее платье хорошо село по плечам, аккуратная причёска и нефритовая заколка, что когда-то давно купили у заезжего торговца, метёлка из конского волоса висит с правой стороны. Все его движения плавные, размеренные, в них не осталось ничего от безумца с улицы, черты лица смягчились, а голос в одно мгновение изменился до неузнаваемости. Он похож до колющего ощущения в сердце. — Рад тебя видеть, Цзычэнь, — Сюэ Ян берёт его ладонь и подносит её к губам. Она твёрдая и холодная, словно камень — надави посильнее, и можно содрать кожу, но он всё равно прижимается, трётся об неё. — Наконец-то ты пришёл ко мне. Этот прекрасный день становится настоящим праздником. Они держатся за руки и, словно в неком подобии танца, кружатся во дворе. В мрачной, туманной мгле звенит беззаботный смех. — Давай пройдемся, мой милый друг? Я хочу показать тебе славный город, в котором я так долго жил. Ты же ведь не против, да? Сюэ Ян держит Сун Ланя под руку, прижимается к его плечу и беззаботно улыбается. Он хлещет его метёлкой по лицу так, что даже на мёртвой коже остаются следы. Сюэ Ян выглядит счастливым, а Сун Ланю не приказали испытывать эмоции. В городе И вечный туман, холод и сырость. Он насквозь пропах гнилью, затхлостью и смрадом, солнце обходит его стороной, зато дожди бывают так часто, что даже размыли дороги. А починить их больше некому. Город И словно измученный призрак — бледная, жуткая тень себя прежнего. Завывания ветра, шарканье окоченевших ног, скрип расхлябанных дверей и ставен, похожий на болезненные стоны и всхлипы, покосившиеся чёрные дома — как гнилые наросты. Даже мёртвым неприятно здесь находиться. Шаги Сюэ Яна наполнены лёгкостью и плавностью, кажется, будто он не по земле ступает, а плывёт по небу. Исчезла фривольная расслабленность — гордо держит спину, плечи разведены, а голова приподнята. Белые одежды почти не колышутся, а на лице умиротворенность, граничащая с блаженством. Он держится с достоинством и изяществом, от которого ранее у него сводило зубы, хотелось сплюнуть, а подобным фальшивым святошам перерезать глотку. — Я много лет искал тебя. Я просыпался по утрам, не зная, жив ли ты, есть ли у тебя крыша над головой. Каждый раз я садился за стол, не зная, сыт ли ты, или рёбра выпирают наружу. — Сюэ Ян держит его за руку так крепко, словно не переживёт ещё одной утраты, а в голосе, что нынче звучит так знакомо, одна лишь тревога и боль. — Я сбивал ноги в кровь, заглядывал в каждую деревеньку и город, гонимый страхом за тебя и тоской по тебе. Я прошёл всю Поднебесную, лишь бы найти тебя… Хоть в последний раз услышать имя дорогого друга… Они останавливаются, и Сюэ Ян оплетает его пальцы шёлковой лентой. Она нежная, длинная, с искусной вышивкой на концах и рыжеватыми пятнами, которые так и не удалось отстирать. Подарок даочжану, вручённый Сюэ Яном в день, совпавший с их прибытием в Башню Кои. — А где был ты? Смотрел на мир глазами, которых не заслужил? Улыбка превращается в оскал, а маска благочестия стекает с него подобно расплавленному воску, оставляя после себя лишь выжженный фитиль. Сюэ Ян хватает Сун Ланя за волосы и притягивает к себе, вынуждая склониться. У Сун Ланя очень красивые, яркие глаза, в которых плещется столько доброты и умиротворённости, что можно захлебнуться. Такие выразительные и даже после смерти кажущиеся живыми. Глаза, что никогда не должны были быть его; глаза, что по праву принадлежат Сюэ Яну. — Выродок. Ничтожество. Трус. Предатель. Пре-е-да-а-а-те-е-ель! — Сюэ Ян отвешивает ему затрещины с такой силой, что даже затвердевшие кожа и мышцы не спасают: позвоночник хрустит так, будто вот-вот сломается. — После всего произошедшего как ты вообще посмел явиться? Он хлещет его по лицу и шее метёлкой, осыпает проклятиями и захлёбывается от смеха. Смерти недостаточно — это слишком просто. Чересчур легко. — Молчишь? Нечего сказать? Ах, да точно. Лживым шакальим выблядкам язык не положен! — Сюэ Ян смеётся, хватаясь за живот и хлопая себя по коленям. Его трясёт и выкручивает от хохота, так что он едва не падает, успев схватиться за Сун Ланя в последний момент. — Мне нравится этот город, здесь тихо и спокойно, лес и речушка рядом… Мы не планировали тут оставаться надолго, но судьба распорядилась иначе. — Если закрыть глаза, то может показаться, что Сяо Синчэнь ещё жив, что это именно он ведёт беседу. Сюэ Ян нежно гладит его по лицу, убирает выбившиеся из пучка волосы за уши. — Открой пасть, подстилка для свиньи. В одно мгновение дикий оскал превращается в кроткую, отточенную годами, улыбку. Сюэ Ян едва приподнимает брови и склоняет голову набок, от него пахнет сандаловым маслом, яблоками и тоскливой безнадёжностью. Он в точности копирует Сяо Синчэня. — Взгляни на меня, Цзычэнь. — Кончики пальцев, едва касаясь, скользят по серой коже, очерчивают линию губ, трогают зубы и, проникнув в рот, давят на корень языка. — Хочешь укусить, но не можешь? Послушная псина. Как жаль, что ты не сдох в ближайшей канаве с испражнениями, как тебе и положено. Хоть бы раз сделал что-то полезное. Сюэ Ян впивается ногтями в нёбо, раздирая его, и ласково треплет Сун Ланя за ухом. — Цзычэнь, мой милый друг, ты бы только знал, как в первые годы было сложно. К слепоте ведь невозможно привыкнуть, лишь со временем можно научиться выживать. Надеюсь, хотя бы ты не жил в лишениях? — Сюэ Ян тянет его вниз, вынуждая склониться, и покрывает лёгкими поцелуями веки и лоб, шёлковая лента задевает серую кожу. — Я так в тебе нуждался. Я так надеялся, что ты встретишь меня, подашь руку, не позволишь запнуться и упасть. Ты же обещал, что мы всегда будем вместе, что ты всегда будешь поддерживать меня. Но, протянув руку, я нащупал лишь пустоту. Тебя не было рядом... Сюэ Ян говорит неспешно, мягко, но голос отравлен тоской и болью, кажется, что его трясёт от едва сдерживаемых слёз и переполняющей грусти. У него та самая улыбка, что Сун Лань видел за мгновение до того, как ему медленно выдавили глаза. Вначале левый, протолкнув в глазницу два пальца и размазав по лицу ошмётки, потом правый, вылизав кровавое месиво и толкаясь языком вглубь. — Ты бросил меня, Цзычэнь. Почему мой дорогой друг предал меня? Почему ты прогнал меня? Почему ты молчишь? Они соприкасаются лбами, и Сюэ Ян трётся об него, едва задевая кончиком носа, обнимает за шею, притягивая к себе и зарываясь пальцами в волосы, мягко массируя затылок. Всё в точности как когда-то делал Сяо Синчэнь, чтобы успокоить, приободрить. Они были настолько близки. — Цзычэнь, почему ты решил вернуться? Почему ты нашёл меня спустя столько лет? Я ведь прекрасно жил без тебя. Научился жить без тебя. Сюэ Ян кладёт мёртвые руки себе на лицо, так, чтобы кончики пальцев касались скрытых повязкою век. Под ними дёргаются лживые мерзкие глаза, а у Сяо Синчэня — пустые глазницы и кроваво-чёрные провалы. Сяо Синчэнь безмолвный, хладный и с разбитой вдребезги душой. — Ты, наверное, пришёл, потому что не смог смириться с мыслью, что после всего случившегося я живу дальше? Ведь так эгоистично ворваться в идиллию без тебя и перевернуть с ног на голову чужую жизнь. Предатель вернулся, чтобы опять бросить? Они неспешно идут по главной улице, а навстречу им медленно выползают живые мертвецы, привлечённые громкими рассуждениями. Старики и дети, женщины и мужчины с пожухлыми лицами, пустыми белёсыми глазами, ссохшиеся и нескладные. Они изломанными куклами бесцельно шастают по городу, даже не осознавая, что с ними стало. Сун Лань поджимает губы, а его руки сжимаются в кулаки при взгляде на них. Сюэ Ян поворачивает голову в его сторону и смеётся ещё громче. — Чего ты ещё хочешь от меня? Разве ты не сделал и не сказал всё возможное, чтобы превратить мою жизнь в кошмар наяву? — Сюэ Ян сжимает его шею обеими руками так, что вздуваются вены. Знает, что бесполезно — мертвецы ведь не чувствуют боли, — но всё равно душит что есть мочи. Покрывает влажными поцелуями глаза, проходясь по ним самым кончиком языка, и, едва прикусив веки, оттягивает их. — Отребье. Выродок. Жалкое ничтожество. И откуда ты только выполз? Когда-то давно Гуанъяо рассказал, что Сун Лань брезглив и ненавидит чужие прикосновения, а Сюэ Ян запомнил и вдоволь наигрался с ним, когда мстил. Теперь же он вновь, как в ту злополучную ночь, разводит ворот тёмных одежд и прикасается к голой коже. Старые привычки и пристрастия смерть никуда не убрала, и каждое прикосновение обжигает подобно огню. Бить мертвеца бесполезно, хоть и приятно, но его способность осознавать и понимать происходящее — искупает всё. Смерть не повод прекращать страдания. — А, главное, зачем? Что же тебе, выродку шлюхи и осла, не сиделось у пепелища, что осталось от твоего жалкого храма? Котят и то дольше топить бы пришлось. Распахивает ворот ханьфу, бесстыже разводя его в стороны и обнажая ключицы и грудь. Кладёт руку на шею, надавив на кадык, а второй хватает за волосы и притягивает к себе, так что они едва не сталкиваются носами. Сюэ Ян кусает Сун Ланя за нижнюю губу, оттягивая и вымазывая её в слюне. Грубо проталкивает язык в рот, изучая и скользя, задевая кончиком разорванное нёбо. Сун Лань мелко дрожит, ему противно и мерзко, его не тошнит только потому что нечем. Он хочет отшатнуться, убить, растерзать на части голыми руками и раздавить голову Сюэ Яна подобно дыне, но он не может навредить хозяину. Улыбка превращается в оскал. — Ты когда-нибудь хотел даочжана? Сун Лань поджимает губы и отворачивается, прикрывая глаза. Щелчок пальцев — и ненавистные команды звучат в голове, а по телу расползается жгучим потоком чужая ци, заставляя повиноваться. — Хотел бесстыже его поиметь и спереди и сзади, вытворять с ним всякие пошлости, как с последней шлюхой? — затянутая в перчатку ладонь скользит по животу, очерчивая рельефные мышцы. — Ну что ты, Цзычэнь, не надо краснеть и смущаться. Если не можешь сказать, то хоть кивни. И Сун Лань кивает: Стигийская печать не позволяет соврать, вытаскивая наружу самые сокровенные и тайные мечты. Вынуждает обнажать остатки покалеченной души перед самым мерзким существом на свете, что и человеком не достоин называться. Перед тем, кто эту душу изувечил. Улыбка Сюэ Яна становится ещё шире, а от приторной сладости в голосе всё выкручивает. Он обнимает, просовывая ногу между бёдер, трётся ею о пах и прижимается грудью так плотно, что можно было бы почувствовать, как размеренно бьётся его сердце. Странно, что оно у него вообще есть. Его хочется вырвать голыми руками. — И как? Сделал? Ловким движением Сюэ Ян развязывает пояс и разводит полы ханьфу, полностью обнажая грудь и живот. Вжимается лицом в изгиб шеи и тут же начинает кусать, его руки лежат на плечах, а сам он всё двигает бёдрами, прижимаясь плотнее. — Прикоснись ко мне так же, как мечтал прикоснуться к нему. Сун Ланю хочется кричать, выть от досады и отвращения, всё внутри содрогается от такого бесстыдства, но он протягивает руку и мягко, самыми кончиками пальцев, гладит Сюэ Яна по щеке. Скользит по повязке, и в его движениях столько сожаления и раскаяния, что их можно почувствовать кожей. Ведёт линию от скулы к подбородку, приподнимает голову Сюэ Яна и медленно склоняется над ним. Печаль в его глазах будоражит нутро и пробуждая самые худшие желания. Холодные губы едва прикасаются ко лбу, повязке, что прячет глаза, щекам. Сун Лань изучает его лицо, покрывает нежными поцелуями каждый доступный участок кожи, мягко гладит по пояснице и прижимает к себе. Накрывает издевательскую улыбку своим ртом и целует неспешно, словно боится спугнуть своим желанием. Его движения наполнены любовью и заботой, а в глазах печаль смешивается с ненавистью. По серым улицам бродят мертвецы и бессмысленно таращатся на них, мыча и издавая булькающие звуки. — Какая жалость, что тебе пришлось умереть и потерять всё, прежде чем наконец-то решиться на поцелуй, — Сюэ Ян шепчет ему в губы проклятья и мягко гладит по животу. — Цзычэнь, ты же не будешь против, если я покажу тебе, как именно даочжан любит, чтобы его целовали? Цзычэнь, мой холодный снег, мой замёрзший иней, позволь теперь мне прикоснуться к тебе? Хлёсткие удары метёлкой обрушиваются на Сун Ланя нескончаемым потоком. Безумный смех разносится по всей округе, ввинчивается в сознание и пугает бродячих мертвецов. — Цзычэнь, хочешь, покажу, что я делал с твоим драгоценным даочжаном? — Сюэ Ян щелкает пальцами, вынуждая Сун Ланя опуститься перед ним на колени, хватает за волосы и вжимает лицом в пах. — Его щеки так краснели, а губы припухали, когда он ублажал меня ртом, что невозможно было оторвать от него взгляд. Мне так нравилось смотреть как он слизывает моё семя и послушно всё проглатывает. Его ведь даже просить не пришлось, сам захотел. А ты, гулий выродок, пришёл и всё испортил. Надо было насадить тебя на кол прямо напротив остатков твоего монастыря и заставить собак поиметь и обглодать твою тушу. Так хоть какая-то польза была бы от тебя. Глаза, что ему не принадлежат, цвета весеннего неба в ясную погоду, его глаза как чистейшая река, на дне которой видны вышлифованные камни. У самого зрачка тонкие жёлтые и бледно-серые крапинки — это свет солнца и звёзд заблудился в его взгляде. Сейчас в них нет ничего кроме боли, ненависти и презрения, и оттого они ещё прекраснее. Повинуясь приказам, Сун Лань разводит полы ханьфу и стягивает штаны с хозяина. Возбуждённый член с налитой кровью головкой и тонкими венами бьёт по губам и мажет по щеке. Сун Лань, ведомый чужой ци и искажённым рассудком, послушно открывает рот и, не смея противиться, заглатывает член. Сюэ Ян давит на челюсть, заставляя открыть её пошире, покачивает бёдрами и толкается в самую глотку. Желание Сун Ланя наброситься на хозяина, чтобы выпустить ему кишки и разорвать его на части, столь сильно, что передаётся Сюэ Яну, и по его телу проходит дрожь удовольствия. Он так полон отвращения, так негодует и злится на повторение столь похабного злодеяния, что это моментально пьянит сильнее любого вина. — Эти чистые, прекрасные глаза, которых ты не достоин, не должны смотреть с ненавистью. Даже сейчас ты портишь Сяо Синчэня. Ублюдок. Недостойный. — Сюэ Ян обводит кончиками пальцев контур глаз, оттягивает веки и прикасается к зрачкам. Проникает под верхнее веко, едва давит на радужку, и Сун Ланю кажется, что ещё немного, и он лишится самого ценного, что у него осталось. Что у него когда-либо только было. — Как только даочжан вернётся, я вырву эти глаза и верну их на законное место. И он будет смотреть ими на меня, стоя на коленях и с наслаждением отсасывая. Постарайся работать губами, раз языка нет. Сюэ Ян шлёпает его по щекам, словно продажную девку с самых низов, и, схватив за волосы, насаживает на свой член. — Даочжан такой красивый. Такой гладкий и податливый, покорный и очень отзывчивый, моментально возбуждающийся от прикосновений, где бы я его не брал. Чистый, непорочный и светлый даочжан, всегда выгибался в моих руках, покорно разводил ноги и просил не останавливаться. — Он размазывает смазку по блестящим губам и подбородку, бьёт по ним головкой и медленно покачивает бёдрами. Кажется, что Сун Лань бледнеет ещё сильнее после каждого слова, что слышит, у него мелко подрагивают пальцы рук. — А ты ведь знаешь, что когда он о чём-то просит, то ему просто невозможно отказать. Наклонив голову Сун Ланя, Сюэ Ян толкается ему в щёку, натягивая её до предела и едва задевая нежную плоть зубами. Он грубо имеет его в горло, и будь тот живым, уже давно бы подавился или задохнулся, а так лишь смотрит с ненавистью и презрением. — Работай ртом! Помоги себе руками, раз языка нет, а то совсем отвратно сосёшь. Бесполезный. А даочжан быстро научился в рот брать. Старательно так работал, нежничал и всё удовольствие мне пытался доставить. Хорошо, что ты не знаешь, какие у него нежные руки и как он самозабвенно и умело пользовался языком. — Сюэ Яна трясёт от возбуждения и желания, его движения становятся резче. Мертвецы, привлечённые громкой речью, шаркая ногами бродят вокруг, невнятно мычат и тянут к ним свои серые руки. Сун Лань вынужден гладить его по бёдрам, массировать яички и основание члена. Ведомый приказами, он посасывает головку, обводя её губами и надавливая кончиком пальца на уретру. Смех и похабные разговоры выкручивают сознание, забивают уши, и даже будучи мертвым он чувствует боль, а бессильный гнев переполняет его и бежит под кожей бурлящим ядом, выжигая всё внутри. Счастливая улыбка Сюэ Яна разъедает глаза, и кажется, что их начинает колоть от столь омерзительно-ужасной картины и собственного бессилия. Семя заполняет его рот, стекает по губам, резко выплёскивается на лицо, и Сюэ Ян толкается истекающей головкой ему прямо в глаза, размазывая по ним вязкую жидкость. Оскверняя и позоря, хотя казалось бы, что хуже, чем есть, уже невозможно сделать. Опуская на самое дно и разбивая последние остатки гордости. Напоминая, что даже самое ценное и дорогое он не способен защитить. Его повязка сползла, обнажая в полной мере неконтролируемое безумие и удовольствие, от которых всё могло бы оцепенеть от страха, не умри Сун Лань. — Давно хотел выплеснуть семя на глаза даочжана, а то в пустые глазницы не так интересно. Ветер подхватывает жуткий смех и разносит его по всей округе, поднимает его к свинцовым тучам, что заслонили солнце. Его смех — как гимн безысходности, что царит вокруг и сковывает, лишая сил и света, всё живое.