Damned Soul

Как в причудливом тумане предзакатное сиянье, Растворялся берег странный в бесприютной тишине. Как бы рьяно не искали, что-нибудь нашли б едва ли, Кроме скорби и печали в той, посмертной стороне. В стороне убогой, голой, где царят тоска и голод, Где извечный рыщет холод — теплоты простыл и след, — Тени над тобой застыли, словно спишь в сырой могиле, Словно спишь в сырой могиле, а душе покоя нет. Лес с уродливым узором из безумных лиц и взоров, Катит колеей разора колесницы скорбных дней, Мертвецы со дна пучины, сквозь промозглые трясины, На конях моих — на синих — пробираются ко мне. Дни спешат, но мне не к спеху, не до слез, как не до смеха, Безвозвратно смолкло эхо — отзвук трепетной мольбы, Отболели в сердце муки, жар остыл, повисли руки И Душа не внемлет звукам обескровленной любви. Как судьба людская — с грустью, как река, прорвавши русло, Кони синие несутся без дороги и следа, Ни цветов, ни сновидений, онемев в постылом бденье И безропотном смиренье — ждешь небесного суда. Кто тебя узнает ныне, кто твое помянет имя? Облегчить больному бремя кто придет, свернув с пути? Кто утешит, кто услышит? — Мерзлотой пространство дышит И химеры спят на днище оголтелой пустоты… Лишь поток лучей безродных — голых чисел рой бесплотный В этом чреве преисподней обвораживает взор, Лес раскосный по откосу, распустив густые космы, Уплывает и уносит дней уродливый узор. И, мелькая на закате, тишины разжав объятья, Заклейменные проклятьем, без дороги и следа, Как волны морской скитанье, как судьбы людской блужданье, Прорываясь сквозь туманы, кони синие летят. «Кони Синие» — 1915, Галактион Васильевич Табидзе. Перевод: Дмитрий Паламарчук.

Завывая алчущим зверем, леденящий октябрьский вихрь шатал обнажённые ветки деревьев. Пробиваясь сквозь одежду, он будто колол кожу уставшего странника острыми ножами и свистел прямо в уши. Однако странник тот продолжал свой путь, невзирая ни на что, хоть и был он продрогшим и оголодавшим. Грудную клетку ему изнутри разрывал пылающий навязчивый зуд, предрекающий скитальцу тяжёлую, ой какую тяжёлую простуду, что, если повезёт, минует до начала зимы. Впрочем, ему, как правило, по жизни никогда не везло, следовательно, не повезёт и сейчас. Не станет же этот раз исключением из правил? Осень, прежде окрасившая листву насыщенными, но уже поблекшими, красками, теперь облепила пожухлую траву тусклой смесью грязи и листьев, устланных вдоль матовых мёртвых деревьев. Тем временем над всем этим нависало пепельное, словно траурные одежды, небо. Лицезреть эту обстановку во всей красе и дальше помешал прилетевший прямо в голову камень, и изнеможённый путник, даже не ахнув, рухнул навзничь, не в силах удержаться не то что на обессиленных ногах, но и на коленях тоже. Из-за травы сперва раздался шорох, позже сопровождаемый детскими голосами. Се Лянь лениво приподнял голову и, как и предполагал сначала, узрел двух маленьких парней. Сперва в глаза бросилось то, насколько худыми они были: даже пухлость детских щёк выглядела нездорово на их лицах. Две пары огромных, блестящих глаз смотрели на него с вязкой смесью вины и жадности. Понявший их намерения Се Лянь не пошевелил и пальцем в знак протеста, даже когда маленькие ручки забродили по его телу в поисках денег. — Простите. Но у меня нет ничего. Ни дома… Ни близких… Абсолютно ничего… Се Лянь даже не удивился своему охрипшему, жалкому голосу. Дети, однако, услышав чудаковатого странника, испуганно застыли и осторожно посмотрели на него. — …Ч-что? — переспросил малыш, что на вид был более младшим. — Простите меня, — повторил Се Лянь. — Все свои деньги я отдал другим, у подножья горы, — «А мои последние припасы иссякли восемь дней назад…». Лица мальчишек после этих слов перекосила вселенская тоска, а их глаза слегка покраснели и заслезились. Увидев это, сердце Се Ляня виновато сжалось в крепкий комок. В конце-концов, если бы он в прошлый раз собрал больше мусора, или если бы ел поменьше, то эти несчастные дети смогли бы получить от него хоть немного… Внезапная мысль пришла ему в голову, и Се Лянь вялыми неловкими движениями стянул с себя верхние одеяния, оставаясь в монашеской робе, и двумя подрагивающими руками протянул одежды мальчишкам. Те же непонятливо уставились на него. — Это… хм, кхе-кхе… всё, что у меня осталось. Мне больше нечего отдать. Услышав это, тот, что был помладше, кажется, уже норовил чем-то возразить, однако старший предусмотрел это и мигом зажал ему рот ладошкой. Оба действительно были одеты слишком легко для осеннего мороза. Являясь нищими оборванцами, конечно же, эти невинные дети рано или поздно начали бы грабить. Однако сердце обливалось кровью при мысли о том, что столь юным детям пришлось пойти на такие меры из-за простого животного голода. Дети приняли одежду с тихим кивком и куда-то убежали; Се Лянь же, будучи не в силах самостоятельно подняться, остался лежать. Вскоре по земле застучал ледяной осенний дождь, своим появлением повергший лежавшего в самые пучины отчаяния. Се Лянь со стоном перекатился на спину и немигающе уставился в небо. Его изношенная монашеская роба с лёгкостью промокла, сам же Се Лянь на какое-то время выпал из реальности из-за голода. Промок он знатно, промёрз до костей; живот от напряжения прилип к позвоночнику, а по ушам стучала пульсирующая боль. Когда Се Лянь разлепил глаза, неестественно перевёрнутое лицо уже знакомого мальчика смотрело на него сверху вниз. Се Лянь вновь сомкнул глаза, затем опять разлепил их. После повторил это ещё раз. Видение не исчезало, а о реальности происходящего напоминало жгучее давление в груди, что вместе с первым осмысленным вздохом вылилось в сухой неостановимый кашель. — Гэгэ, ты живой? «К сожалению», — подумал про себя Се Лянь, однако не успел он и ответить, как ледяные иглы дождя перестали вонзаться в него, потому что над головой возник зонт. Не мёртвый. …но и от живого в нём осталось мало. Сфокусировав взгляд, Се Лянь рассмотрел потёртый старый зонт, что еле сдерживал воду, который распахнул мальчишка. — Гэгэ, прости, что тогда ударили тебя, — опустив взгляд, робко произнёс мальчик. «Ничего страшного, — про себя думал Се Лянь. — Всё равно это не более, чем то, что я заслужил.» Мальчик ещё что-то говорил и, кажется, спрашивал, однако его голос искажался и превращался в однообразное бульканье, поэтому Се Ляню представлялось невозможным понять его. Каждая новая мысль приносила волну боли. И этой боли уже было так много, что глаза Се Ляня наполнились влагой и покраснели. Позже он почувствовал, как маленькие, но цепкие руки потянули его из грязи, помогая подняться. — Гэгэ… тут недалеко… заброшенный храм… вместо… на земле… переночуешь там? Се Лянь не понял больше половины сказанного, но всё же благодарно кивнул и неспешно последовал по дороге, что тянулась в неизвестном направлении. В какой-то момент у Се Ляня подкосились ноги, и он чуть не расплакался, когда мальчик ловко поддержал его и оставшуюся дорогу держал за руку. Спустя некоторое время двое предстали перед полуразрушенным обветренным храмом, что до сих пор держался лишь благодаря какому-то чуду. «Чудо — это то, что я вновь сюда вернулся», — пронеслось в голове Се Ляня. Расплывчатые запретные воспоминания о том времени, когда попрошайка всё ещё был принцем, всколыхнулись в памяти. Воспоминания о том, когда принц всё ещё купался в лучах славы. Се Ляня бил озноб, с него стекал пот, а мысль прервалась посередине по вине очередного приступа кашля. Лёгкие жгло пламенем, и то пламя разрасталось с каждым разом, норовя сжечь бессмертного изнутри дотла. Мальчик, проводивший его сюда, исчез так же внезапно, как и появился. Се Лянь же остался стоять босиком на деревянном полу, через доски коего пробивалась местами пожухлая трава. Момент, когда горячие слёзы двумя ручейками потекли по его лицу, он заметил не сразу, так как всё тело билось в лихорадке. Когда жемчужные капли скатились по подбородку и упали на пол, Се Лянь решил, что настало время привести себя в порядок. Так старый, забытый, потрёпанный временем храм не менее забытого и потрёпанного божества принял в гости бесполезного бога. И бог этот сквозь боль и озноб решил не выпускать из рук доставшуюся немалой ценой удачу. Светлый, тёплый, спасительный в эту осеннюю пору огонь развести было невозможно, ибо промокшим от капель дождя в этом храме был не только бесполезный бог, но и всё остальное тоже. Зудящий жар в груди более не давил. А разрывал легкие на куски. Подобно полоумному зверю, он впивался острыми когтями в сердце. Бился головой о рёбра. И рычал изо всех сил. И рёв этот перерастал в сухой кашель и нечеловеческими конвульсиями рвался из кровоточащего горла. Однако, ни зверь, ни изодранное изнутри горло и ни холодный пот не были достаточным, чтобы полностью обессилить измученного бога, видавшего на своём веку страдания похуже самой смерти. Даже после растянутых за спиной столетий Се Лянь не терял огонька надежды. Он огляделся. Статуя божества была поломана и покрыта ядовитым плющом, не позволяя разглядеть в изображённом и некогда почитаемом боге хотя бы человеческую фигуру. И это было более, чем ожидаемо, исходя из того, что Се Лянь давно потерял место человека в обществе. Занимательным оказалось другое: старое, покрытое трещинами и пылью зеркало. Оно лежало у ног изваяния и отражало вход в храм, где сейчас и стоял Се Лянь. Возможно то было из-за пыли или из-за слезившихся глаз, но Се Лянь поначалу не смог разглядеть среди всего своё собственное отражение. Словно его в этом храме и не было. Однако, сфокусировавшись, он всё же разглядел грязное пятно и вздохнул с облегчением. Белые монашеские одежды, где порванные, где подшитые, из-за пыли и грязи превратились в испорченное тряпьё. Лицо Се Ляня имело нездоровый оттенок, а при малейшей попытке сфокусироваться на очертаниях его начинало мутить. Однако виднелась пара налитых кровью глаз, а взгляд был похож на дохлую рыбу — пустой и безжизненный. От лицезрения себя Се Ляня оторвал очередной приступ кашля, сопровождаемый рвотными порывами, что грозились вывернуть его тело наизнанку. Но рвать было нечем: только желчью, из-за которой рот обожгло отвратительным вкусом, а живот громко заурчал, походя на голодное животное. Се Лянь же непослушными руками принялся стягивать с себя лохмотья и позже отжимать их от воды, что было не самым простым делом для окаменевших рук, которые были не в силах даже сжать ткань как следует. Всё это дело при обычных обстоятельствах заняло бы минут десять, однако сейчас принц закончил лишь через пару палочек благовоний и повесил лохмотья на единственное пригодное для этого место — на остатки статуи. Сам же Се Лянь до сих пор оставался мокрым, а теперь и голым. С блестящего в тусклом свете тела омерзительно стекали мутные капли. Будь Се Лянь в своём уме, его наверняка бы обеспокоил собственный запах. Однако, нынешний нагой Се Лянь лишь сжался в жалкий клубочек, обнял себя за плечи и принялся раскачиваться на месте, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Всё это время принц всеми силами старался не смотреть в зеркало. Так, не помня ни себя, ни своего лица, Се Лянь задремал, то и дело просыпаясь от жгучего кашля, испепеляющего изнутри. Его мышцы естественным образом сжались, а зубы бились друг о друга. Тусклый вечерний свет лениво растаял, сменяясь беспросветной мглой, и с храма сползли все те скудные краски, что он имел до этого, преображаясь в чёрное, словно дно котла, пространство. От этого, казалось, стало ещё холоднее, будто бы в могиле, и в отчаянной попытке согреться Се Лянь крепче схватился за свои плечи. Схватился он настолько сильно, что суставы хрустнули, и локти обожгло острой болью. Согреться же не вышло совсем, а тьма, словно живой липкий демон, всё сгущалась и сгущалась вокруг, обклеивая со всех сторон и даже изнутри. Внезапно взгляд пересёкся с чужим взглядом, и в голове раздался неожиданный вопрос: «А что подумали бы об этом царственные матушка и отец?» Ясный голос раздался в ушах и тут же затих, словно давая время подумать над ответом. «Действительно, что подумали бы они теперь?» Се Ляню вдруг стало жутко страшно и стыдно, и он зашёлся очередным приступом кашля. Принц со стоном на четвереньках пополз к тому месту, где оставил одежды. Они облепили тело льдом, перехватывая дыхание и заставляя поёжиться. Так было ничуть не легче, однако теперь хотя бы сидеть было не так стыдно. Гул в ушах был настолько громким, что перекрывал все остальные звуки: звук дождя, звук собственного сердца, звук дыхания со стороны. Вечная спутница-боль тоже не заставляла себя ждать, всё наступая и наступая. Боль, холод, голод, чудовище в груди, ревущее через горло его же голосом, и кромешная темень. «За что из этого приходится говорить «спасибо»?» В ушах вновь раздался знакомый вопрос: «А что бы подумали об этом Фэн Синь и Му Цин?» Однако Се Лянь не смог вразумить, о чём этот голос спрашивал на этот раз. Ведь Се Ляня мутило. Его начало кидать из жара в холод, из холода в жар, и даже свернуться калачиком не приносило пользы. Боль, усталость, притаившееся чудовище, века странствий в одиночестве по дороге, окроплённой слезами, и снова боль не помогали бедному богу. «И за что из этого приходится говорить «спасибо»?» Се Лянь не знал ответа на этот вопрос, и внутренний голос безмолвствовал тоже. Шум в голове был таким острым, таким раздражающим, что Се Лянь не выдержал и схватился за уши, надавливая со всех сил, в какой-то момент погружаясь в беспокойный полусон. Сон этот был полон разочарования и презрения, и даже головная боль не помогала заглушить эти чувства. В какой-то момент Се Лянь приоткрыл глаза и вновь встретился взглядом с парой других. Секундой позже, с той же стороны раздался знакомый голос: «А что об этом подумал бы младший двоюродный брат?» Вопрос застал Се Ляня врасплох, и, казалось, реальность предусмотрительно отступила на шаг, в то время как чувство найти ответ сделалось невыносимым. Сотни и тысячи дней одиночества, харкающее кровью чудище и сотни мечей, воткнутых в спину, мешали найти ответ. А мешали ли? Как они могли? Как они посмели? Насколько ничтожное зрелище он обязан представлять собой, чтобы его наконец пожалели? «И за что-то из этого придётся сказать «спасибо»?» «Нет.» — Нет же, да? Дождь усилился, вдали ночных небес начала сверкать молния, на доли секунд освещая обветшалый храм. В этих отблесках Се Лянь сумел рассмотреть своё отражение, которое, в свою очередь, смотрело на него в ответ. Возможно, то было из-за жара, однако Се Ляню показалось, что отражение носило на голове золотую корону, в которую были убраны завязанные в высокий хвост волосы. Показалось, что отражение носило белоснежные шёлковые одежды с ручными орнаментами, вместо серовато-желтоватых тряпок. И у отражения в груди не копошилось маленькое чудовище, изрыгающее нечеловеческие вопли, норовившее вырваться из клетки рёбер и выместить всю свою злость на простой народ. То отражение мелькнуло вместе с молнией, через секунду же храм вновь погрузился в пучины тьмы. В храме остался лишь попрошайка в порванных одеждах, немытый и голодный. Продрогший до мозга костей, с загубленной судьбой, забившийся в угол калека. Сердце Се Ляня по неизвестной причине обуяло неимоверным страхом. Однако усталость всё же взяла своё и он вновь провалился в сон, но на этот раз ему снилось, что чудовище наконец вырвалось наружу и начало рвать в клочья. Рвать невинных простых жителей этой деревни, есть их плоть и напиваться их страданиями, не щадя никого. Тем более детей, проявивших к нему сострадание. «А что об этом подумало бы то дитя, спасённое когда-то у городской стены?» В опустевшей груди осталось странное болезненное облегчение, и Се Лянь медленно открыл глаза. Находился ли он всё ещё в старом храме — то было сложно сказать. Однако одно можно было сказать точно: в этом месте не было холодно, не было жарко и не было больно. Крыша не протекала и из половиц не высовывалась трава, а вместо тьмы всё помещение заполнял бесцветный свет. На уровне глаз возникли чужие сапоги, и Се Лянь перекатил голову, тем самым встречаясь с чужими глазами в третий раз за ночь. Прекрасный. Величественный. Облачённый в золото и алмазы, до муки знакомый Бог Войны в короне из цветов предстал перед взором принца. Се Лянь попытался приподняться, однако в итоге лишь распластался на полу. Ноги и руки подгибались, словно его оставили все силы, уподобляя Бога Войны новорождённому оленёнку. В конце концов, привстав, он увидел героя, вытянувшегося во весь рост, что всё это время немигающе взирал на его жалкие потуги. Избранника божьего гнева. Поняв, что ему всё равно не помогут, Се Лянь кое-как привстал, однако стоило ему это сделать, как второй принц развернулся и зашагал прочь. — Эй… Человек не обернулся и присел за неожиданно появившийся здесь стол. Стол был накрыт для троих людей, однако содержимое тарелок нельзя было назвать съедобным. И этот человек не приступал к еде, а лишь безмолвно взирал на тарелку. Повисла долгая пауза. В какой-то момент Се Лянь не выдержал и первым нарушил тишину. — Эм… ты кто? В ответ его встретило безмолвие. — Кто ты такой? «…» — Где это мы находимся? «…» — Как я здесь оказался? Се Лянь продолжал расспрашивать столь знакомого человека, однако из раза в раз его игнорировали без наималейшего намерения вступить в разговор. В конце-концов Се Лянь не выдержал и раздражённо бросил: — Ты разве глухой? Сам того не понимая, почему он начал злиться, Се Лянь ударил кулаком по столу, из-за чего раздался громкий треск и тарелки подпрыгнули в воздух, расплескав содержимое. Однако сидящий за столом принц и не шелохнулся, словно ничего не произошло. — Да что с тобой, мать твою, не так?! — сорвался Се Лянь. — Неужели ты не можешь поговорить со мной по-человечески? Да скажи уже что-нибудь! — Нет. Се Лянь оторопел. — Что ты только что сказал? Сам не понимая почему, но чувство ужасного страха объяло всё его существо. Головокружение, озноб, слабость во всём теле и боль оказались отброшены в никуда. Только грудь щекотала изнутри опасная пустота. — Повтори, — шепотом попросил Се Лянь, однако кроме тишины он так ничего и не дождался. «За что из этого приходится говорить «спасибо»?» — Пожалуйста, скажи что-нибудь ещё раз… «За нанесённые раны? За то, что обвинили безвинного?» — Ну, поговори со мной, — попытался Се Лянь ласково, теперь обходя сидящего за столом со второй стороны. «За то, что предали, невзирая на клятвы верности?» — Эй! Ну не веди себя как ребёнок. Ты же только что что-то сказал? Просто повтори это снова? — на лице подобно шраму отпечаталась бесчувственная улыбка, а голос начал принимать нетерпеливые нотки. «За то, что восприняли его слова как бред сумасшедшего? За то, что оставили на растерзание демону?» Се Ляню очень хотелось плакать и смеяться. Смеяться… и плакать… Но вместо этого он отчаянно всматривался в лицо человека, что до сих пор не удостоил его и взглядом, словно не было в Се Ляне ничего достойного внимания. — Посмотри на меня, пожалуйста, — уже утратив надежду прошептал Се Лянь и вздрогнул всем телом, когда чужая рука, пребывающая в его видимости, слегка сжалась. — Нет, — опять раздался голос, и Се Лянь удивлённо вскинул взгляд. Хотя лучше бы он этого не делал. Чужие глаза наконец смотрели на него, однако не было в них ничего: ни боли, ни сострадания, ни грусти, ни радости. Лишь густое и вязкое презрение булькало на дне чёрных глаз. — Ч-что? — невзирая ни на что, Се Ляню внезапно захотелось убежать. Ну или стать маленьким. Таким маленьким, чтобы исчезнуть вовсе. — Нет, — как заведённый повторил другой Се Лянь и встал со стула. Он сделал один шаг вперёд. А Се Лянь один шаг назад. Шаг вперёд — шаг назад. Се Лянь уже не видел ничего, кроме белоснежного силуэта, и потому он чуть не закричал, когда спиной толкнулся во что-то, что качнулось и ударило его в ответ. Капелька холодного пота скатилась по виску. Он не хотел оборачиваться. Но он обернулся. В глаза сразу бросились две пары необутых ног, повисших в воздухе. Он не хотел поднимать взгляда. Однако, словно это решение уже приняли за него, он всё же поднял взгляд. Распухшие перекошенные лица с вываленными изо рта языками предстали перед его взором. В этих лицах можно было угадать малое, но ребёнку не составит труда узнать своих маму и папу. И Се Ляня внезапно снова затошнило. «За всё из этого тебе придётся сказать «спасибо».» Лента, до сих пор обнимающая его шею, сжалась в стальных тисках, из-за чего Се Лянь упал на колени, пытаясь ослабить давление, однако оно не поддавалось. Напротив, вскоре послышался хруст, и Се Лянь внезапно увидел мир под совершенно иным, неестественным, углом. Под этим углом он рассмотрел белые сапоги, что до сих пор стояли вблизи от него. Уже не думая, Се Лянь отчаянно протянул руку в немой мольбе о помощи, однако его не удостоили такой чести. Но не успел он сказать хоть что-то, как шею обдало холодом. Нечто твёрдое впилось ему в горло, и раздался леденящий душу звон цепей. Секунду осмысливая, что происходит, Се Лянь дотронулся до шеи. Под пальцами вместо шелковой ткани оказался твёрдый холодный кусок металла. Проследив за ним, Се Лянь обернулся и застыл. Кровь заледенела в его жилах. От железной канги на шее шла цепь. Длинная чёрная цепь вела куда-то во тьму, и Се Лянь неверяще поднял взгляд. Цепь крепилась к огромной золотой статуе легендарного Бога Войны в короне из цветов. «…» Находясь в столь непосредственной близости, любой смог бы во всей красе осознать, насколько мал человек по сравнению с этим изваянием. Улыбка божества была нежной и мягкой, но принц начал вырываться и тянуть за цепь, вертя головой из стороны в сторону, словно дикий зверь под страхом смерти. Кто бы мог знать, когда и как слёзы ручьями потекли по его мертвенно-бледному лицу. — Нет… нет, нет, нет, нет, нет, НЕТ! НЕТ!!! Се Лянь метался из стороны в сторону, царапал свою шею, скалил зубы, пытался громко вопить. Потом он захрипел, в надежде издать нужный звук. «Спаси меня!» «Молю, помоги мне!» Обращался принц ко второму присутствующему, что до сих пор просто стоял и взирал на развернувшуюся картину с лёгкой улыбкой. …Он не мог этого сделать! Чем бы то не являлось, он просто не мог этого сделать! Почему этот принц до сих пор не помог ему? Се Лянь, наследный принц Сянь Лэ, же всегда отличался своей добротой и отзывчивостью, ведь он всегда помогал людям? Так почему теперь этот человек не предпринимает ничего? «…Ну хотя бы пожалей меня… я тебя прошу… Я.!» «…» — Нет. Глаза Се Ляня расширились, а взгляд опустел. Стоя на коленях, он почувствовал, как его руки безвольно упали, а плечи опустились вниз, словно у до смерти усталого человека. В храме забытого божества не осталось ничего. Ни последователей, ни священников, ни слуг, ни подношений. Даже самый последний бродяга побрезговал укрыться в этом храме от грозы; даже ползучая змея или пробегавшая мимо крыса решили обойти это клятое место стороной. В этом храме не осталось ничего, и даже самого бога в нём не было. Вместо этого на коленях с низко опущенной головой сидела старая поговорка: шутка, от которой уже даже не смешно. А перед ним лежало зеркало, пыльное и потрескавшееся, забытое кем-то в течении времени. Порой уже угасающие вспышки молнии мелькали, озаряя не только мужчину, но и его отражение. А отражение сильно отличалось от мужчины. Человек в зеркале не был ни капли похож на него, а объединяло их лишь одно. Лишь одно чувство, что так ясно читалось в некогда добрых глазах. Ненависть. Ненависть к предателям, ненависть ко злу, ненависть к безжалостным и непоколебимым, ненависть к ребёнку, что осмелился бросить вызов солнцу, а в итоге сжёг дотла и себя, и всё, что имел. Первые утренние лучи начали пробиваться через расступившиеся тучи, возвращая миру утерянные краски. Где-то в это время двое мальчишек помогали своей маме с накрытием на стол. Где-то вдали одинокий демон точно так же, как и бог, не любящий себя, бросал кости и наносил последние штрихи на свою картину. Где-то высоко старые друзья, проходя через главную улицу Небесного царства, на секунду вспоминали о сожалениях давно ушедшей юности. И жизнь шла своим чередом. Се Лянь не помнил: спал ли он или находился в пробуждённом состоянии, однако, наконец, подняв взгляд на зеркало, он без толики понимания содеянного разбил его, не оставляя даже осколков. Подвязав бамбуковую шляпу и потерев посиневшую шею, он ступил из храма, направляясь прочь. В никуда. Дорога была бесконечной и кто, как не принц, взялся бы пройти её до конца? С такой мыслью Се Лянь двинулся в путь. Воистину, во всех трёх мирах нет более скверного пожелания, нежели пожелание «чтоб у тебя родился сын, похожий на наследного принца Сянь Лэ». Уж лучше пожелать истребление целого рода, ей-богу. Ведь нет на свете страдания хуже, нежели родиться на свет похожим на наследного принца Сянь Лэ, не так ли?