Ветер в объятиях Воды

Семь месяцев спустя…

Сурайя

      — Благодарю вас, — бормочу я торговцу в ответ, забирая из протянутых мозолистых ладоней мешочек с финиками.       Это стало своего рода ритуалом.       Они напоминают мне о нём…       И поэтому каждый раз по пути домой я останавливаюсь купить эти злополучные сладкие плоды и каждый раз давлю в себе восстающие воспоминания и чувства к человеку, о котором не получала новостей вот уже больше полугода. Который ворвался в мою жизнь, как разрушающий ветер, как песчаная буря, снося всё на своём пути. Забрав у меня меня. Ничего не обещав и более не дав о себе знать.       Если раньше я утешала себя мыслью, что не собираюсь бросаться грудью на амбразуру — не планирую навязывать своё общество Альтаиру, — то сейчас я злюсь от того, что всё-таки позволила себе рухнуть в этот омут с головой, каждый день ожидая от него хоть какой-то весточки, словно мы дали друг другу какие-то клятвы.       Невыносимо каждую вторую ночь видеть его во сне.       Невыносимо ощущать на коже его будто не остывшие до сих пор касания и поцелуи.       Невыносимо думать о том, что он вычеркнул меня из своей памяти.       Невыносимо…       Я прекрасно осведомлена о том, что произошло тогда в Масиафе. Всё братство, чьи ветви раскинуты по миру, как широкие крылья орла, закрывающие диск солнца, гудело после кощунственного предательства Аль-Муалима.       Я знаю — я обсуждала это с Рафиком в бюро ещё тогда, когда прошло всего пару дней после ужасного события, — что Альтаир остался жив и победил наставника, теперь уже бывшего, в сложнейшем бою.       Я снова воскрешаю в голове наш разговор, пока бреду по озарённому закатными лучами кварталу до дома:       — Мира тебе, дорогая Сурайя! — начальник бюро тепло поприветствовал меня, чуть разведя руки.       Я застала его за всё тем же привычным занятием: кисть ловко взбегала по поверхности глины, оставляя витиеватые узоры из разных цветов.       — Мира и покоя, Рафик… — робко ответила я, всё ещё обдумывая, стоит ли вообще начинать с ним беседу об Альтаире и тем самым выдавать себя.       Он видел, как я замялась на входе, теребя в пальцах край чёрного никаба.       Теперь к тёмной, полностью закрытой одежде я относилась иначе: надевая её, мне словно хотелось угодить Альтаиру, не видевшему это, тем, что моё тело скрыто от чужих глаз и доступно, знакомо только ему одному.       Какой неуместной сейчас мне кажется моя преданность…       — Ты ведь слышала последние новости из Масиафа, не так ли? — с улыбкой безобидного сплетника спросил начальник бюро, выйдя из-за стойки и направившись к столику с кувшинами.       — Краем уха… — уклончиво ответила я.       Ещё как слышала.       Я уже знала всё в подробностях от других информаторов братства, служащих в Дамаске, и я жаждала получить детали именно о судьбе лишь одного интересующего меня человека — этим меня в повествованиях обделили.       — Альтаир… Как он? — тихо спросила я, принимая из рук Рафика чашу с прохладной питьевой водой.       — О, ты же знаешь, он прыткий, как ящерица. Не пропадёт, — беспечно махнул рукой он в ответ, наливая себе вина. — Как бы я к нему ни относился, я не удивлен, что он смог одолеть Аль-Муалима. И сейчас наверняка все дела братства пали на плечи нашего неугомонного героя, так что…       Герой…       Я повторила про себя несколько раз это слово, ощущая прилив гордости за Альтаира, ведь он действительно спас не только гильдию и верных ей от раскола, но и всё человечество.       Одним небесам известно, чем бы обернулась безоговорочная власть, обретенная Аль-Муалимом с помощью артефакта, который оказался ничем иным, как легендарным яблоком Эдема.       — Что, кстати, он сделал с полученной реликвией? С частицей Эдема? — пригубив воду, я отвела взгляд от Рафика, чтобы он не разглядел в моих зрачках бесконечную тоску по Альтаиру.       — Он позаботился о том, чтобы её нынешнее местоположение осталось в строжайшей тайне. Это единственное, что я знаю, — пожал плечами начальник бюро. — Альтаир не стал бы использовать этот артефакт, как планировал то Аль-Муалим, поэтому, думаю, он принял верное решение. Подобные вещи должны храниться подальше от алчных людских стремлений и грязных помыслов.       Договорив, Рафик внимательно всмотрелся в меня, пытаясь что-то вычитать в моем, как мне казалось, не дрогнувшем лице.       — Я вижу, что тебя что-то гложет, Сурайя, — привычный плутовской блеск исчез из его глаз, уступив место странному сочувствию и отцовской заботе. — Ты… Скучаешь по нему?       — Нет, — слишком быстро и обрубленно ответила я, подтвердив тем самым догадку Рафика. — Не скучаю. Я прекрасно осознаю, какая доля выпала Альтаиру… Теперь хлопоты всего братства и обитель в Масиафе под его ответственностью, так что это вполне предсказуемо, что он не вспоминает о… старых товарищах в других городах.       Рафик медленно растянул губы в кроткой улыбке и проговорил с философским подтекстом:       — Ты можешь лгать мне, Сурайя, или скрытничать, я не буду в обиде. Но прошу тебя, дорогая, не лги самой себе. Так будет только хуже.       Я поджала губы и резко кивнула, не знаю зачем. В уголках глаз стало щипать от слёз, и я тогда поспешно покинула бюро.       В последующие разы, когда я навещала его или приходила по делам других ассасинов, присланных в Дамаск, мы оба избегали говорить об Альтаире — Рафик, думаю, в силу своей тактичности по отношению ко мне; я же… Просто не хотела бередить рану. Снова.       Не проходило и дня, чтобы мои мысли не возвращались к нему. Я оправдывала Альтаира тем, что ему просто некогда дать о себе знать с учётом кардинально изменившейся жизни и замещения Аль-Муалима, но…       Мои попытки разбивались о свои же следующие контраргументы: «если бы ты была дорога ему, он нашёл бы время…»; «не так уж и трудно черкнуть на пергаменте пару строк и отправить ястребом…»; «прошло много месяцев, и его занятость навряд ли так затянулась…»       И так я мучала себя размышлениями, гоняя их по замкнутому кругу.       Неужели всё: то, что он говорил мне и шептал на ухо в ту ночь, все его касания и дикие поцелуи, ревностные взгляды собственника — неужели всё это было временно? Было… ложью?       Я сухо сглатываю, ощущая, как от городской пыли и песка, приносимого вихрями ветра с пустыни, саднит горло.       Прикрываю разгоряченные веки ладонью, снова отгоняя эти думы, поистине ставшие наваждением.       И впервые за всё это время решаю не доносить финики домой: просто оставляю их рядом со спящим бездомным в лохмотьях, который лежит у нагретой стены одного из зданий в моем районе.       Ему они нужнее, а мне… Пора вырывать с корнями изнутри и воспоминания, и образы, и самого Альтаира.       Жизнь так или иначе продолжается; я же не должна жалеть о нашей с ним короткой и пылкой связи, которая оставила болезненный, но такой прекрасный след. В самой глубине моего сердца.

***

      Затворяю дверь и раздаётся щелчок засова — я дома, вновь в привычном одиночестве.       Стыдливо отвожу взгляд от ковра, подушек и тахты, обещая себе навсегда запереть в сознании всплывающие картинки того, что произошло здесь после пира в доме Тамира.       Сегодня был долгий и тяжёлый день, и я спешу сбросить с ног мягкие сандалии и развязать куфию. Хмуро озираю стол с огарком давно погаснувшей свечи, понимая, что ужинать особо нечем, с учётом оставленных на улочке фиников, и в итоге просто наливаю себе воды и добавляю туда мяту и лимон.       Взяв чашу, я иду к двери, ведущей в мои покои, до которых, хвала небесам, мы тогда не добрались, иначе я попросту переехала бы в другой дом.       Настолько сильны мои ассоциации с местами и людьми…       Из спальни есть выход на скромную террасу и крохотный квадратный внутренний дворик, который я делю с соседями из построек рядом. Я оставляю никаб на кровати и, ссутулившись от усталости, накопленной за день, прохожу туда.       Неспешно опустившись на скамью, я поднимаю голову к небольшому кусочку неба над головой. Оно озарено пёстрыми оттенками алого и персикового; редкие тонкие нити облаков выглядят, как искусная вышивка, — закат в Дамаске нынче особенно красив…       В голове зудящая пустота, которую мне не хочется ничем заполнять, а где-то в области груди зияет почти ощутимая пропасть: кажется, протяни пальцы — и нащупаешь её засасывающий холод, так ярко контрастирующий со зноем города.       Соседей не видно — наверное, ещё не вернулись с базара или работы, — оно и к лучшему…       Я позволяю благодатной тишине закутать меня в кокон; она не нарушается даже вечерним азаном, уже отзвучавшим, и лишь постепенно нарастающий стрекот появляющихся ночных насекомых украшает этот миг.       И едва я хочу поднести к губам чашу, как с молниеносной скоростью перед мои глазами сверху вниз с крыши проносится размытое белое пятно — я даже не успеваю сфокусировать взгляд и понять, что это.       Да, возможно, у меня не такая хорошая реакция, как у ассасинов, но и её вполне достаточно, чтобы успеть в страхе вскочить с места и, споткнувшись, попятиться назад.       Чаша выпадает из моей дрогнувшей ладони, разбиваясь на десятки глиняных осколков и выплескивая содержимое, однако я быстро перевожу с неё взгляд на нечто, ставшее виновником испорченной посуды и моего нарушенного уединения.       И попросту теряю способность дышать…       Я судорожно дергаюсь назад к деревянной колонне, подпирающей крышу, в то время как Альтаир — а это именно он, всё в той же белой мантии с капюшоном, при полном обмундировании, а не мираж, о котором я на мгновение подумала — наоборот делает широкий шаг ко мне.       Его горящий пламенем взор устремлён прямо в мою душу, и в жгучих карих глазах я вижу свою погибель.       Секунда…       И Альтаир хватает меня за плечи, припечатывая к колонне.       Другая…       И его тяжёлый вздох касается моих приоткрытых губ, в то время как тело вжимается в моё.       Я чувствую его запах: нечто настоящее, мужское, невероятное. Он пахнет долгой дорогой, пылью и хвоей…       Еле сдерживаюсь, чтобы не вдохнуть его полной грудью.       — Я дьявольски тосковал по тебе, милая… — знакомый хриплый шепот, уже почти забытый, доносится до моего слуха, и, прежде чем я успеваю что-либо предпринять, чуть сухие, потрескавшиеся губы накидываются на мои, по-хозяйски раздвигая их.       Я ощущаю необъяснимую ярость Альтаира, которая, возможно, адресована вынужденной разлуке, и она несочетаемо смешана с нежностью, когда он вторгается в мой рот языком. И в этот миг я просто… Сдаюсь.       Вновь отдаю себя этой поглощающей слабости, которая принесла мне немало страданий за эти месяцы.       Он исследует меня, пробует на вкус, ласкает нёбо и язык, а я лишь раскрываюсь навстречу, пытаясь показать: вот она, я, ждущая тебя так долго, вся как на ладони, не изменившаяся и сходившая по тебе с ума…       Я вкладываю в поцелуй всё, что во мне разрослось и умножилось за это время: злость на Альтаира и обстоятельства, страх за его жизнь и судьбу, мои переживания и бессонные ночи…       Он словно считывает это, углубляя поцелуй и вынуждая его становиться более яростным, рваным и необузданным.       Я теряю счёт времени и не сразу понимаю, что мы с трудом прекратили эту борьбу обкусанных губ и теперь смотрим друг другу в глаза, как загнанный хищник и пытающийся храбриться зверёк.       Украдкой цепляюсь взглядом за разбитую чашу, отмечая с горькой иронией, что на её месте в первую встречу были как раз таки финики…       Вновь перевожу свой взор на Альтаира, который в излюбленном жесте успел прислониться лбом к моему; он не намерен отпускать меня и продолжает держать в плену своих рук, умело и нахально блуждающих по ткани моей чёрной робы.       А мне… Так нужны ответы. Хоть какие-нибудь.       Мы оба кое-как восстанавливаем сбившееся дыхание.       В голове хаос и миллион вопросов, которые я хочу задать этому невероятному мужчине: почему ты молчал так долго? почему не объявлялся раньше? почему оставил меня вот так, без надежды и шанса?..       Но они словно падают за некую стену, отгораживающую от прошлого и от тусклых дней в каждом месяце ожидания — всё становится неважным в одночасье, — и я лишь осипшим голосом выдаю:       — Почему ты вернулся?..       Он облизывает губы, прикрывая глаза, — и я чётко осознаю, что и ему было всё это время непросто. Выражение лица Альтаира читаемо как никогда.       Сейчас он раскрыт передо мной, почти обнажен в своих эмоциях, которые наверняка не показывал ни одной другой женщине «до».       Я вижу, как он взволнован, словно от его ответа зависит будущее мира, и я чувствую не сказанное вслух «прости…».       Этого достаточно, чтобы я вновь безоговорочно камнем полетела в бездну чувств, испытываемых к нему.       — Когда-то ты сказала мне, что живёшь не по законам религий, а ориентируешься на собственную мораль, разум и сердце… Помнишь?       — Да… — шепчу я в ответ, ощущая, как дрожу в его объятиях.       Только бы он позволил нам случиться…       Навряд ли я вынесу снова быть без него.       — Я много думал, Сурайя, и знаешь, кажется, это верный путь. После всего того, что произошло, я тоже теперь выбираю собственную мораль и слушаю голос разума, а не слепо доверяю постулатам братства, выдуманные кем-то до меня…       Пытаюсь разглядеть за ответом скрытый смысл, но его нет. Попросту нет.       Альтаир избрал свой вектор, своё направление, и, дабы не терзать себя лишний раз догадками и сомнениями, я рискую спросить, выдержав долгую паузу, в течение которой мы опаляем друг друга проникающими под кожу взглядами:       — А что насчёт сердца?..       Голос звучит тихо и покорно, на что мой ассасин многозначительно усмехается и, слегка надавливая, медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе. Совсем как раньше.       — Оно мне больше не принадлежит.       Я перевариваю его слова, боясь поверить в них, и нас настигает молчание — правильное, несокрушимое, такое нужное в эту минуту.       А когда Альтаир нависает надо мной, запуская прохладные ладони под край моей мантии, я напоследок вижу всё тот же клочок неба, ставший из красноватого фиолетово-синим, с первыми точками звёзд, и осознаю: закаты в Дамаске особенно хороши, если их есть с кем провожать…