Джек думает

— А что же они делают, пираты? — О! Пираты живут очень весело: берут в плен корабли и сжигают их, и забирают себе золото, и закапывают его в землю на своем острове в каком-нибудь страшном месте, где его стерегут привидения и всякая нечисть. А матросов и пассажиров они убивают — заставляют их пройтись по доске… ©Приключения Тома Сойера

Джек думает, что Жизель еще никогда не была настолько хороша. Он уверен, что во всей истории этого погрязшего во всех грехах острова (где похоть и обжорство — главные компаньоны пирата, впервые или в тысячный раз вступившего на Тортугу) не было настолько красивого создания. Он считает, что в принципе не видел никого прекраснее за свою жизнь. Он совершенно точно игнорирует, приказывает своему внутреннему голосу, пьяно подсказывающему «Элизабет» и «Анжелика», замолчать. И не сказать, что Жизель сильно изменилась с их последней встречи. Нет. Она все также разгуливает в драном платье; все также наносит слишком много румян, делающих ее кожу похожей на лица тех мертвецов, висящих на петлях близ портов; и все также из стороны в сторону раскачивает своими давно мертвыми, похожими на солому волосами. Но Джек хочет видеть богиню перед собой. Хочет видеть русалку, завлекающую всех моряков с собой на самое дно. Он говорит ей об этом, шепчет самые пошлые фразочки и совмещает их с самыми крылатыми признаниями в вечной любви. Жизель верит. Или делает вид, что верит. Она треплет его за грязную щеку и, не сводя взгляда с пьяных глаз, недвусмысленно опускает руку Джеку между ног. Джек думает, что это — рай пирата. Джек думает, что Жизель — то самое сокровище, что ждет каждого пирата в конце его пути. А еще Джек врет. И пьет. Так что, возможно, все то, что он говорит и думает — ложь. Но сейчас это действительно не имеет никакого значения, потому что он уже в таверне. В одной из тех самых комнат, проходя мимо которых, всегда услышишь стоны, грязное причмокивание и скрип кровати (если кровать там будет, конечно). Билли, владелец таверны, имеет около двадцати-тридцати процентов за аренду комнат (это Билли рассказал Джеку по пьяни, когда содержание рома в его крови было слишком высоким), так что лишние шумы и грязь хозяина таверны ничуть не смущали. Джек чувствует легкую ностальгию и каплю спокойствия. Жизель смеется. Не прекращает смеяться на протяжении всего пути в грязные комнаты. Почему она смеется — Джек не знает. Не помнит. Возможно, он удачно пошутил или наоборот — сказал что-то настолько несмешное, что вызвало нескончаемый хохот у белой проститутки с Тортуги (как в тот раз с шуткой про одноногих детей); возможно, она или он споткнулись по пути в комнату и ударились головой; а, возможно, Жизель просто сходит с ума. У нее желтые клыки и размазанная по всему лицу помада. Кусочек угля — или чем она подводила себе глаза? — застрял в ее белокурых, мертвых локонах, и на секунду Джек задумывается, а не парик ли это. Его начинает тошнить. Он прикрывает глаза и не совсем понимает: комната кружится вокруг него или он вокруг комнаты? Он резко открывает глаза и срыгивает. Выплевывает отвратительную на вид, вкус и запах субстанцию на деревянный пол комнаты и совсем невесело улыбается. Забавно, но помещение от этого начало казаться чище, чем есть на самом деле. Так что да, комната кружится вокруг него; однозначно. Но он не хочет разбираться в том, как это работает. И — благослови ее, Боже — Жизель засовывает свой язык Джеку в рот. Это нельзя назвать поцелуем. Джек на самом деле не помнит, когда последний раз целовался. Это что-то типа обряда для того, чтобы трахнуть кого бы то ни было. Обязательный ритуал перед самым главным. Вроде предупредительного выстрела у королевской стражи, перед тем как убить преступника (если, конечно, дело не касается пирата; пирата убивают всегда с первого выстрела). Поцелуй для него — аперитив. Он в принципе никогда не думал, что захочет кого-нибудь целовать. Потому что, ну, какой в этом смысл, если самое интересное будет дальше? Смекаете? Так что он с хмельной головой и вкусом отрыжки на губах искренне не понимает, зачем Жизель делает это. Она продолжает смеяться. Смеется даже в поцелуй. И Джек представляет, как ее желтые клыки прямо сейчас вибрируют в его грязном рту. Ужасно. Джек морщится и, подаваясь назад, отталкивает Жизель от себя. Жизель, кажется, уверена в том, что это — своеобразные предварительные ласки; иначе как объяснить то, что она начинает расшнуровывать свой корсет? От этого Джек чувствует себя еще хуже, чем хотел бы в этот и так дерьмовый вечер. Скольких же пиратов Жизель пришлось обслужить, чтобы отталкивание от себя стало призывом к началу основных действий? Джек совершенно точно не хочет думать об этом. Он, в принципе, ни о чем не хочет думать. Потому что это, ну, ненормально? Сейчас он вроде как с белолицым ангелом, спустившимся прямо к нему — в рай пирата, так что мыслей о чем-то помимо быстрого, грязного перепиха быть не должно. Джек не должен думать о том, что, возможно, Жизель со своей миловидной внешностью (при условии скрытия желтых клыков) вполне могла бы работать в губернаторском доме. Она могла бы мило улыбаться, выносить серебряные подносы с серебряными ложечками на них, заправлять одеяло под ноги высокоуважаемого губернатора и прислуживать Элизабет. А после, завести роман с конюхом или кузнецом, изменить ему с местным портным, родить от кого-то из этих троих некрасивого младенца и жить счастливой, спокойной жизнью с частыми избиениями и редкими подачками. Вот только нет. Она бы не смогла. Ее бы, рано или поздно, опознали. Тут существует свой, особенный вид клейма. У пиратов он быстрый, моментальный, выжженный на коже уродливым шрамом в виде буквы «P», и, если не раскрывать кожу запястий, о нем никто не узнает. У проституток с Тортуги клеймо медленное, тягучее, более глубокое, увеличивающееся с каждым годом все больше и больше. Что-то вроде болезни. Черной метки в душе человека. И да. Джек не хочет об этом думать. Но, как бы Джек не старался, он пропускает момент, когда Жизель стоит нагая с неестественно прямым париком. — Крошка, я… — Джек и сам не знает, что хочет сказать, но понимает, что он должен что-то сказать. Иначе он точно потеряет что-то важное в себе. Что-то, заставляющее его идти до конца, сражаться, верить в правильность своих поступков и убеждений. И предчувствие потери чего-то важного давит на грудь и напоминает ему ту ночь, когда Барбосса забрал Черную жемчужину. Тогда Джек спал. А на палубе корабля, пробуждаясь от дивного сна про бессметное богатство и русалок, собирались все пираты. Вся его команда. Чтобы в эту же ночь устроить бунт. Чтобы лишить Джека его главного сокровища. Чтобы украсть у Джека его мечту. И то, что у него есть предчувствие чего-то похожего — безумно пугает. До дрожи в пальцах и жара во всем теле. Джек не хочет этого. Он хочет Жизель и ром. Жизель смотрит на Джека тусклыми глазами и понимающе улыбается. Она, слегка пошатываясь на тонких, покрытых шрамами и ожогами ногах, подходит к Джеку и толкает того в грудь. Джек резко опрокидывается спиной на грязную, ужасно пахнущую кровать, и некоторые дреды падают ему на лицо. Ему душно, у него кружится голова, и по коже с головы до ног бегают мурашки. За дверью слышится грохот, гогот, стоны и ужасно фальшивое завывание пиратской песни. Джек понимает, что он не хочет быть здесь. Он хочет наружу. На улицу. В море. Он хочет, чтобы стены перестали сжиматься вокруг него и чтобы комната перестала быть такой омерзительно душной. Джек хочет ром. — Крошка…  Джек скалится и резко переворачивается на бок, уворачиваясь от решившей наброситься на него Жизель. Матрац неприятно скрипит, и в каком-то месте лопается пружина. Джек не обращает на эти звуки никакого внимания и только вскакивает на ноги. Он во что-то наступает своим сапогом и при этом бегло осматривает комнату в поисках наспех скинутой шляпы. — Извини, цыпа, появились срочные дела. Возможно, решается судьба всего моря и всего пиратства в целом, смекаешь? Шляпа оказывается в углу комнаты среди небольшой сетки паутины и пристанища крыс. Джек бережно берет ее в руки, несколько раз отряхивает возможную пыль и дует на нее, обдавая перегаром рома. — Джек Воробей!.. — Капитан Джек Воробей, крошка. — Ты! Ты не можешь так поступить! Я-я уже с тобой! В этой комнате! Билли не примет простое «нет» в качестве причины отказа и вообще… На пол с грохотом падают три монеты, а силуэт Джека исчезает за дверью.

***

Все еще душно. Джеку, кажется, действительно не хватает воздуха, а непрекращающийся шум и омерзительный запах никак не помогают. Он уже даже не хочет рома. Он хочет день, один чертов день спокойствия без навязчивых мыслей и давления внутри. Джек думает, что такое уже было. На его корабле, когда команда чествовала своего нового капитана и преподносила тому его долю. Тогда опасность не была чем-то далеким и нереальным. Тогда в каждую минуту над его головой могла пролететь шальная пуля, а ядра пушек без особого сопротивления разрушали корму Черной жемчужины. Но это и значило быть пиратом. Для него — вечно пьяного, страдающего морской болезнью на суше, и грезящим морем даже во сне, пиратство — часть его самого. И Джек готов поклясться: ему легче проститься со своей правой ногой (и всю оставшуюся жизнь ходить с деревяшкой), чем перестать быть пиратом. Джек с детства думает, что, став пиратом, он будет свободным. По-настоящему свободным, смекаете? Правда, в детстве он наивно полагал, что настоящая свобода — это отказ от невкусной еды и плохого отношения окружающих к неправильному поведению, но со временем это понятие становилось все глубже и яснее. Джек думает, что тогда никто и ничто не сможет остановить его. Даже на том острове с — йо-хо-хо и бутылкой рома — он был волен делать, что захочет. А потом появляется парень, что тренируется в фехтовании по три часа в день. И, Джек еще никогда не ощущал себя в такой ловушке. Сейчас Уилл сидит в углу у дальнего столика и с готовностью защищать свою честь и жизнь смотрит на весь сброд, скопившийся вокруг него. Он выделяется слишком сильно для этого места контрастов, но Джек игнорирует это. Старается. Отчаянно отводит взгляд и незаметно (очень надеясь, что незаметно) выбегает на улицу. На улице хорошо. Просто отлично, на самом деле. На секунду у него даже проясняется сознание, и Джек уже хочет начать ругать себя за столь сильный страх, в принципе неоправданный ничем. А потом в легкие проникает кислород, и Джека выворачивает. Он опирается о канатный трос и с помощью не совсем понятных манипуляций (которые в дальнейшем он совершенно не сможет вспомнить) оказывается стоящем на коленях на причале. Из глаз течет, а нос оказывается полностью забит собственной рвотой и кусочками чего-то неизвестного. Косички, свисающие с подбородка, почти касаются воды, а волосы почти наполовину погрузились в темную гладь Карибского моря. Джека трясет. Изнутри. Каждую клеточку его тела, каждый орган и каждую кость. И он не сразу понимает, когда внутренняя дрожь перерастает во внешнюю. Кто-то держит его за плечо и тянет назад — на причал. И в этот момент он думает, что ненавидит Уилла. А потом, неожиданно для себя самого, думает: нормально ли отношение к родителям перенимать на детей? Прихлоп был единственным верным членом команды. Единственным другом Джека, в ту самую ночь не поднявшим бунт против собственного капитана. Так что небольшая симпатия к его сыну вполне объяснима. Вот только объяснима небольшая симпатия, граничащая с немой благодарностью, но никак не то, что Джек испытывает к этому парню. Уилл внимательно смотрит на Джека и, кажется, что-то говорит ему. Джек не слушает (не слышит), что ему говорят: он слегка прикрывает глаза и улыбается. Беззлобно, без какого-либо намека на что угодно. Но эта улыбка, кажется, действует на Уилла как разрешение к началу спасательных действий: парень обходит Джека и подает тому свою открытую ладонь. Уголки губ слегка сползают вниз, но Джек все же подает Уиллу руку и снова удивляется силе парня. Как только Джек встает на ноги, Уилл быстро притягивает мужчину к себе и, закидывая одну руку Джека себе на плечо, а своей ладонью обхватывая капитана за талию, ведет того в какое-то неизвестное направление. Куда именно, на самом деле, — не имеет никакого значения. Черт, этот парень хоть понимает, какой контроль имеет над самим Капитаном Джеком Воробьем? Джек надеется, что нет. Джек подается вперед, встречаясь с плечом Уилла, и, совершенно не церемонясь, устраивает голову у того где-то в районе плеча и груди. Уилл позволяет. Ну, Джек надеется на это, потому что парень не отталкивает его, не бьет, да и вообще не проявляет никаких признаков возмущения и недовольства. Это успокаивает и внушает некоторую уверенность, поэтому Джек доверительно прикрывает глаза (идя весь дальнейший путь вслепую) и вдыхает свежий воздух, смешавшийся с запахом Уилла. Что ж, не так плохо. Джек думает, что, возможно, он понял в чем прелесть поцелуя, не являющегося аперитивом и от этого противнее. Джек обреченно ухмыляется и начинает бессвязный, бесконечный, лишенный какого-либо смысла диалог: — Крошка…