Их близость выжигает зрачки

      Протяжный режущий слух скрип старой ветхой двери заставил его вздрогнуть. По его спине будто разряд тока пустили: колючие мурашки пробежали вдоль лопаток до самой поясницы. Салли, кажется, и вовсе задохнулся, когда услышал за спиной шаркающие шаги.       Он обернулся резко и дёргано, хотя и прекрасно понимал кто пришёл: собственное тело привычно отозвалось сладкой истомой, стоило только почувствовать горьковато-терпкий запах и услышать хриплый тихий кашель.       Ларри угрюмо пыхтел, сбрасывая с ног кеды: настолько изношенные, что кое-где уже отходила подошва и виднелись затертости, которые грозились вот-вот превратиться в лохматые дырки.       Нечесаные волосы были привычно вколочены, но парень будто нарочно стремился спутать их ещё больше, то и дело грубо зарываясь длинными пальцами. Он сбросил с плеча чехол, от чего складной мольберт внутри жалобно звякнул. Тряпичная мятая сумка полетела вслед. Несколько длинных плоских кистей выкатились из открытого кармана, но Джонсон будто этого даже не заметил.       Он снял кожаную куртку и бросил в сторону вешалок: по инерции или же просто надеялся, что она сможет зацепиться за крючок. Увы, но меткость подвела его — кожанка свалилась на пол, бренча металлическими кнопками и ремнём.       Джонсон грязно выругался. — Этот мир сошёл с ума! Я сошёл с ума! — восклицал Ларри, активно жестикулируя руками, — Все, происходящее вокруг — сплошная вакханалия из невежества и бездарности!       Салли силился понять: парень выговаривается ему или же Вселенной? Он в нерешительности замер, наблюдая, как Джонсон мечется по комнате, будто загнанный в угол зверь. Наконец, Ларри перевёл взгляд на парня. Фишер вздрогнул и выпрямился, неестественно выгибая спину, от чего его плечи отдались ломотой. Сейчас мир Салли был наполнен привычными черно-белыми тонами, но это не помешало ему заметить лихорадочный блеск в глазах художника.       Ларри безмолвно открыл рот, будто подавился воздухом. Плечи его дрожали, а грудь рвано вздымалась при каждом хриплом вздохе. — Посмотри же на это, Сал! — с надрывом вскрикнул Ларри.       Он бросился к брошенной сумке и, игнорируя мелкую дрожь в длинных узловатых пальцах, стал доставать полотно. Он явил картину миру, грубо сжал края хоста и вновь воскликнул: — Смотри же... это мрак! Сухое, лишённое красок и жизни, грубое бетонное уродство. Настолько серое и тривиальное, что даже сердце воет от такой несправедливости!       Салли внимательно всмотрелся в картину, которую так яро посрамил Джонсон. На полотне была изображена гипсовая светлая голова с длинным крючковатым носом, высокими, четко очерченными скулами и темными впадинами глаз; одним словом — типичное академическое построение.       Но именно это и возмущало Ларри. — Я совершенно не понимаю, Сал... почему профессор Эльцберг считает это — искусством? Он чуть было не перерезал мне горло канцелярским ножом, когда я заявил, что это — тлен, во всем его банальном проявлении, — он грубо отшвырнул картину на пол, и Салли невольно проследил за ее падением. Ларри же продолжал: — Этот старикан совсем поехал крышей! Все твердит мне: «основы, основы...» От его тошнотворной занудность кружится голова. Какие могут быть основы без красок? Насыщенных цветов, разнообразия оттенков? Что может быть прекраснее, чем яркость, в нашем сером, черно-белом мире?       Салу казалось, что Ларри безумен. Но в этом безумстве отражался весь он, все его пламенные порывы души и искра его таланта. И это безумство, черт возьми, было заразительно. Фишер все чаще и чаще ловил себя на мысли, что невольно проникается к маниакальной тяге парня, хотя, что может быть парадоксальней в их серой действительности? В их реальности яркие краски не значат ничего... ведь их нет.       Наверное именно поэтому Ларри и был так помешан на этом. Джонсон не хотел мириться с черно-белой действительностью. Душа парня, взбунтовавшись, затребовало всего и сразу — яркого искусства и любви: безумной и всепоглощающей.       Его безумство было пугающе-прекрасным и Сал не мог этому сопротивляться.       Но желудок привычно скрутило от чувства надвигающегося страха. Он прекрасно помнил, чем сулит этот бешеный огонь в глазах Ларри. Он помнил, как слепит его прикосновения. — Салли, подари мне яркость, — не отводя взгляда от притихшего Фишера, проговорил парень.       Сал замер, не в силах пошевелиться. Собственно сердце оглушало его бешеным стуком. Ларри ступил мягко, но старые доски все равно издали режущий слух скрип.       Салли на секунду показалось, будто по его натянутым нервам провели скрипичным смычком: резко, грубо и неумело.       Дыхание Фишера участилось, когда Ларри оказался совсем близко. Салли опустил взгляд, боясь встретиться взглядом с парнем: он понимал, что не сможет отказать ему.       Колени Фишера предательские дрогнули, когда Джонсон собственнически потянулся к ремешкам протеза. Щелчок — и изуродованную кожу лица коснулась колкая прохлада. — Посмотри на меня, — проговорил парень тихо и мягко, но для Салли это прозвучало, словно хлёсткая пощечина, и он повиновался, — Благодаря тебя я могу творить, Сал.       Под рёбрами что-то противно ныло, и боль, с каждой секундой становилась все сильнее. Салли хотелось кричать от того, как сильно спирает его грудь, но он не мог сделать и вдоха, не то, чтобы издать хоть какой-то звук.       От противоречий рвалось сердце. Парень в буквальном смысле чувствовал, как внутри что-то беспощадно трещит по швам.       Не мог. Он просто не мог отвернуться от него, несмотря на то, что у него от страха мелко тряслись руки и спазмом сводило желудок. Что-то внутри не позволяло Салли так безжалостно лишить парня его смысла жизни... Да и понятно, почему: для Сала смыслом жизни был Ларри.       Виновата в этом их предначертанность друг другу? Или Фишер банально влюбился? Он сомневался, ведь вряд ли в их мире глупых условностей и серых красок существует любовь.       Фишер никогда не понимал, почему именно так устроен их мир. Любой человек, в буквальном смысле, с самого рождения предначертан другому человеку. Не иначе, как зависим, ведь чтобы избавиться от удушающего черно-белого мира ты должен быть рядом со своей родственной душой. Ты просто лишён возможности видеть все яркие цвета, которые окружают тебя. Парадоксально, насколько злую шутку сыграл создатель со свободолюбивым человечеством. Заранее все за каждого решил.       Ну и а какой любви может идти речь? Зависимость, рано или поздно, ведёт ко внутреннему бунту, неприязни, даже ненависти: ведь это так отвратительно — подчиняться кому-то.       Браки между соулмейтами редки: сложно выдержать тот яростный огонь чувств и слепящую яркость, а ещё сложнее вытерпеть болезненную привязанность. Вот люди и предпочитают жить в черно-белом мире, порой, даже намеренно избегают встреч со своими соулмейтами. Их мир — мир фиктивных чувств и серых тонов, каменных масок и холодной решимости.       Но Ларри не такой. Он буквально задыхается от удушливых серых красок. По истине, он безумен и неутомимо предан своему таланту. А Салли... он готов жить в черно-белом мире, но не представляет существования без Ларри. Он был готов целую вечность страдать от разъедающей слепящей боли ради своего художника. Его зависимость была томительно сладкой, ощущалась на языке горькой пряностью.       Мазохизм, дурость, сумасшествие? Увы, он до сих пор не решил.       Когда ледяные пальцы коснулись подбородка, Салли зажмурился. Волна колючих мурашек пробежала между лопаток и отдалась болью в висках. Привычное жжение у век заставило парня нервно вздохнуть.       Ларри судорожно втянул носом воздух и тихо застонал. Он чувствовал, как внутри что-то трепещет, когда мир перед глазами с каждой секундной становился светлее.       Джонсон наслаждался теплом бледной кожи под пальцами. Он мягко скользнул по шершавой из-за многочисленных шрамов щеке, коснулся чуть вьющихся у виска волосков. Он обхватил оцепеневшего Фишера за шею и требовательно притянул к себе. Парень, как по наитию, приподнялся на носках, и Ларри тут же воспользовавшись моментом, поймал его дрожащие губы.       Мир перед глазами взорвался слепящими разноцветными точками. Сал лишь сильнее зажмурил глаза и прижался всем телом к нервно вздымающейся груди Джонсона. Ларри подхватил парня за талию, стараясь помочь Салли удержаться на ногах, хотя его собственные колени предательски дрожали.       Сал горел. Ему казалось, что его кости и кожа плавится. Обжигающая боль, смешанная с томительным возбуждением будоражила кровь и туманила рассудок. Тело колотила нервная дрожь и казалось, Салли и вовсе вот-вот потеряет сознание. В какой-то момент сквозь поцелуй с его губ сорвалось жалобное «не надо», но Джонсон, поймав тихий всхлип губами, лишь углубил поцелуй, собственнически прикусив нижнюю губу.       Ларри не замечал, или просто не хотел замечать, как Фишер изнутри горит от боли и страсти, с которой не может справиться его хрупкое тело. Джонсон оторвался от его губ, позволяя парню сделать вдох. Ларри припал губами к шее, осторожно провёл языком по нервно бьющейся жилке.       Сал, превозмогая страх ослепнуть, приоткрыл глаза. Весь мир словно светился, от множества ярких красок перед глазами нещадно стучало в висках.        Ларри заметил боль, что отражалась паникой в сетчатке его глаз. Он осторожно запустил руки под его толстовку. Сал вздрогнул, когда холодные пальцы Ларри мягко очертили его поясницу. Воздуха в легких катастрофически не хватало, и все, что ему оставалось, это раствориться в его прикосновениях, которые порождали внутри нечто невообразимое.       Его голос рвался в волокна, застыв в дрожащей гортани. Несколько ледяных слезинок скользнули по разгоряченным щекам. Ларри властно обхватил его лицо руками, беспощадно пачкая его подбородок масляными красками. Он слизнул непрошеные слезы, а затем хрипло, с надрывом, прошептал ему в губы: — Ты невероятен.       Салли всхлипнул и облизнул влажные губы. Чувство, которое он бы не осмелился назвать любовью, затмило всю обжигающую боль. Он позволил Ларри стянуть с себя толстовку. Мурашки, вопреки всему, пробежали по пояснице, когда холодный комнатный воздух коснулся горячей обнаженной кожи. Сал и сам не хотел промедлений. Он щурился от слепящей яркости и робко пробирался руками под футболку Ларри. Он провёл тонкими пальцами по подтянутому плоскому животу, от чего Джонсон прикрыл глаза и сквозь зубы застонал. Футболка парня отправилась вслед за толстовкой Сала — прямо на пол. Фишер робко прильнул к парню, позволяя ему исследовать губами его тонкую шею. Сал часто дышал, хватая ртом воздух и невольное вдыхая знакомый запах. <      От его кожи пахнет живичным скипидаром и масляными красками, а в волосы уже давно въелся запах табака. Салу казалось, что если он даже ослепнет, он все равно сможет узнать Ларри из тысячи — всего лишь раз вдохнув его запах.       Фишер обхватил лицо Ларри руками, тем самым прося его хоть на секунду остановиться. Он стёр большим пальцем след от синей масляной краски, что надолго въелась в смуглую кожу и не скоро ещё отмоется. Салли отлично это знал.       Он невольно поражался, сколько различных цветов он видит вокруг. Пусть он и чувствует, как вся эта яркость разъедает его, он не может закрыть глаза.       Джонсон прикусил и без того припухшую губу и обхватил Салли за талию. Его пальцы скользнули вниз, прямо к бледному впалому животу. Он зарычал и требовательно рванул на себя пряжку ремня, а затем, кончиками пальцев пробрался под края джинс.       В паху сладко заныло и Сал невольно стиснул колени, громко застонав. Ларри заглушил его стоны новым поцелуем и прошептал: — Будь тише, а то парни в соседней комнате опять нажалуются коменданту.       Ларри досадно выдохнул, когда Сал прикусил губу и вновь зажмурил глаза. Парень в последнее время все чаще жалеет, что они с Салли съехали от родителей в этот студенческий городок. Стены в его подвале были явно толще, да и щеколда на двери была весьма прочная, так что парни были уверены, что их родители не застанут весьма пикантную сцену. Тут же в их комнату в любой момент могли завалиться разгневанные соседи. Естественно, это очень бесило Джонсона.       Окрылённый внезапно возникшим раздражением, он впился в губы Сала.       В какой-то момент, не выдержав напористости Ларри, Сал стал медленно пятиться назад, не разрывая при этом поцелуй. Именно это и нужно было Джонсону       Сал врезался в не пойми откуда взявшуюся кровать и его ослабевшие ноги подогнулись. Ларри успел среагировать и мягко обхватил парня за затылок, не давая тому стукнуться головой о изголовье.       Они рухнули на кровать, которая протяжно скрипнула, норовя вот-вот сломаться под весом парней. У Фишера из груди выбило воздух и он невольно распахнул глаза. Дикая боль сковала виски и ему показалось, будто в глаза ему брызнули кислоты. Он вскрикнул и вздрогнул. Ларри мягко накрыл его глаза руками и запечатал ещё один поцелуй на дрожащих губах.       Его стон сливается с пружинным скрипом кровати, когда Ларри прикусывает тонкую кожу на ключицах. Салли покрывает поцелуями его смуглую кожу, исследует пальцами бёдра и хрипло дышит. <      Фишер уже не может остановить это слепящее безумие, каждая клеточка его тела изнывает от желания вновь окунуться в омут сладко-томительной боли.       Несмотря на помутнение рассудка, Сал отчетливо почувствовал, как Ларри расстёгивает ширинку и стягивает его джинсы. Он не мог издать и звука, хотя крохи разума, которые ещё не затмила страсть, отчаянно вопили: «Останови его! Просто скажи «нет», оттолкни, закончи это — разведи мосты!»       Но вместо этого он опять под ним разводит колени.       Его гладкая сатиновая кожа призывающем поблескивала в тусклом свете маленького светильника. Мир за окном проваливался в темноту, лишь завывающий в створках окна ветер доказывал, что мир снаружи существует. Старые куцые шторы шелестели от порывов зимнего ветра, разгоняя по комнате многолетнюю пыль. Их маленькая комнатка тонула во мраке, едва освещенная зыбким пламенем масляной лампы, что отбрасывала причудливые тени на стены и искажали лица великих рок и металл музыкантов, что глядели на них с тонких выцветших плакатов. Казалось ветер, гуляющий по комнатам, просто напросто вот-вот сорвёт хлипкие бумажки — настолько они были старые и потрепанные. Но Ларри не хотел их выбрасывать, считал памятью о прошедшей подростковой юности. Впрочем, он любил складировать различный хлам. Старинную масляную лампу он также наотрез отказывался заменить на новый электрический светильник, утверждая, что запах сгорающего масла помогает ему держать кисть. Сал недоумевал, но лишних вопросов не задавал.       Салли потянулся, разминая затёкшие мышцы, которые будто налились свинцом. Он щурился, пытаясь хоть как-то избавиться от навязчивого зуда в глазах. Почти полное отсутствие света облегчало его страдания, поэтому, он нашёл в себе силы осторожно наблюдать за сидящим на шатком табурете Ларри. Каждый раз, когда Джонсон резко взмахивал кистью, под его упругой кожей перекатывались тугие мышцы, что порождало у Салли сладкий трепет внизу живота. Ларри же будто нарочно продолжает мучать его: привстает и выгибает поясницу когда тянется к полотну, тем самым сверкая обнаженными ягодицами. Конечно, ничего нового Салли там не видел, но все равно его щеки трогал легкий румянец.       Фишер перекатился на живот, тихо морщась от ноющей боли во всем теле.       Ему сложно было представить, как он на утро встанет на пары. А утро было угрожающее близко — оставалось какие-то два часа до рассвета.       Морозный ноябрьский воздух тронул обнажению кожу. Салли с тяжелом вздохом сел, тихо ойкнув от очередной волны неприятной боли.       Когда он спустил ноги на пол, ступни его обжег холод деревянного пола. Превозмогая желание забраться обратно в кровать, он поднялся и закутался в одеяло, пряча замёрзший нос. Он захватил валяющейся на стуле шерстяной плед и медленно поплёлся к Ларри.       Салу не хотелось, чтобы Джонсон простудился, сидя прямо на сквозняке. Окно, увы, закрыть нельзя, иначе им обоим суждено задохнуться от запаха скипидара.       Ноги не слушались, каждый шаг отдавался тупой болью в затылке, а мир перед глазами смешался, превращаясь в целый калейдоскоп из цветных точек. Каким-то чудом добравшись до Ларри, он накинул на его обнаженные плечи плед.        Но парень даже не заметил этого, продолжая увлеченно наносить мазками краску на полотно. Салли выглянул из-за его плечи, робко вглядываясь в картину.       Дыхание перехватило, когда сфокусировав взгляд, Сал узнал на холсте... себя.       Ларри оторвал взгляд от картины и посмотрел на опешившего Фишера. Глаза его горели, а уголки рта были вздернуты, придавая припухшим губам восхищённую полуулыбку.       Сал осторожно коснулся скулы Джонсона и стёр подушечками пальцев краску, а затем, тихо, будто боясь, спросил: — Мои глаза и вправду голубые?       Ларри в задумчивости прикусил кончик кисти, а затем, осторожно откинул отросшую светлую челку со лба парня и ответил: — Нет. Твои глаза лазурные, с темно-синим ободком, а у самого зрачка есть несколько темных точек, словно кто-то тоненькой иголкой проткнул радужку.       Сал усмехнулся и отвёл взгляд. Его смутил столь пристальный взгляд Ларри. — Почему ты так часто пишешь меня? Разве ты не хочешь попробовать что-то новое? — дабы отвлечь внимание Ларри, спросил Сал. Глаза вновь сковала тупая боль, будто его радужку и вправду протыкали иглой. — Ты разве сам не понимаешь этого? — грустная улыбка тронула губы парня, а затем, он задал ещё один неоднозначный вопрос: — Что ты чувствуешь?       «Боль, возбуждение, восхищение... привязанность»: пронеслось в голове Сала, но он так и не нашёл в себе силы разлепить сухие губы и произнести хоть слово.       Заметил ли парень это в его глазах? Это останется известно одному Ларри. — Ты же видишь? Ты же видишь, как это прекрасно? — новый вопрос, прозвучавший скорее как мольба, слетел с губ Джонсона. — Да.       Он врет. Себе, Ларри, всему миру. Как бы Сал не пытался, он не мог в полной мере перенять страсть своего безумного художника... Яркость и сияние приносили ему лишь боль и, право слово, он рано или поздно точно их возненавидит.       Но Ларри он об этом не скажет. Никогда и ни за что. Не хочет видеть разочарование в его глазах? Вполне возможно. Или он просто боится, что тогда Ларри его оставит...? — Сал... иди в кровать. Синяки под твоими глазами недвусмысленно намекают на твою усталость, так что... отдохни. А об этом... — Джонсон глянул на полотно, — мы поговорим позже.       Фишер смиренно кивнул. Он и сам чувствовал, как сонливость волнами накатывает на его изнеможенное тело.       Доковыляв до кровати, он кульком свалился на матрас, за что поплатился очередным спазмом надоедливой остаточной боли. Уже закутавшись в одеяло и подтянув замёрзшие ноги к груди, до парня дошло, что он самым наглым образом завалился в кровать Ларри. Сил и желания вставать не было, так что он просто отвернулся к стенке и тихо, совершенно невольно, засопел.       Но вопреки всему он не мог заснуть. Даже серо-бурая стена перед глазами не нагоняла сонливость.        Он ещё долго лежал, вслушиваясь в дыхание Джонсона. Каждый раз, когда Ларри на секунду замирал, он и сам глотал рваные вздохи. Он с ужасом понимал, что его собственное дыхание невольно подстраивается под дыхание Ларри.       Он уткнулся носом в подушку и зажмурился, пытаясь хоть как-то отвлечься от образа Джонсона перед глазами, но навязчивый терпкий запах растворителя и табака, который впитался в ткань казённого постельного белья, не давал ему это сделать.       Горло сковало спазмом, а глаза защипало от внезапно набежавших слез. Он яростно закусил губу и сжал кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу на ладонях.       Внутри у Салли все пылало. Он с отчаянием и некой горечью осознавал: он не сможет прекратить все это. Он будет вновь и вновь отдавать всего себя своему художнику, пока его тело окончательно не сломается.       Рано или поздно Сал падет жертвой его ослепляющего таланта. И что самое ужасное — сделает это добровольно.       И будто в подтверждение этого, с ресниц сорвалась маленькая, темно бордовая капля и скользнула вниз по бледной щеке, оставляя на подушке уродливую алую кляксу.