виски со льдом

Илья сидит за ноутбуком и трет слезящиеся от усталости глаза. Синий свет экрана раздражает, есть хочется до боли в желудке, но стендап еще не дописан — значит, отвлекаться нельзя. — Малыш, ты еще не закончил? — слышится сонный голос Наташи сзади. Жена опирается плечом на косяк, прикрывает глаза ладонью с разведенными пальцами и выжидающе смотрит на силуэт мужа, очертания которого плохо видно из-за света от экрана. Наташа в тонком шелковом халатике — такая нежная, уютная и теплая, что сводит где-то в груди. Безумно хочется спать, уткнувшись в ее шею и забыв обо всем. — Ложись без меня, мне еще долго. — Принести тебе кофе? — мурлычет она. Соболь кивает и делает глубокий вдох. Ничего. Сейчас еще немного поработает, зато завтра уже будет готов концерт. Правда, потом нужно будет писать сценарий для нового шоу, а послезавтра ехать на съемки Камеди. Впрочем, в Сапсане и отоспится. Четыре часа — просто роскошь, даже слишком большая для сна вне постели. Наташа приносит кофе с молоком и бутерброд, и Соболь, наплевав на свои принципы, вгрызается в него зубами. Если не поест, не сможет нормально писать, так что можно позволить себе такую слабость. Телефон вибрирует. Соболь откидывается на спинку, берет его в руки и открывает сообщение от Паши. «Как сказать Арсению, что я хочу, чтобы он меня трахнул, а не зацеловывал до смерти?». Илья хмыкает и быстро набирает ответ: «Засунь его член себе в жопу, пока он спит». «Придурок))». Илья вчитывается в его сообщение про Попова и пытается отыскать в себе крупицы ревности. Но он слишком устал, чтобы думать об этом, поэтому просто отодвигает телефон и возвращается к стендапу. «Как ты? Все еще работаешь?». Приходится опять отвлечься. «Работаю». Паша перезванивает. — Час ночи, Илюш, — Соболев слышит в его голосе волнение. — Да, а мне вставать в семь. Когда отвлекают, сложно закончить работу вовремя. Паша вздыхает. — Зачем ты себя истязаешь? Соболь закатывает глаза. — Я себя не истязаю. Я работаю. Ты же сам пашешь сутками, хули мне предъявляешь? — Соболев заводится, чувствует, как злость начинает бежать по венам вместе с кофеином. — Я устал. Не еби мне мозг, а? Он бросает трубку и делает глубокий вдох. Вывести его из себя можно только в таком состоянии: после целого рабочего дня и пятой чашки кофе, голодного, почти засыпающего. «Лучше ебись с Поповым, многовато энергии на меня остается». Он почти бездумно отправляет сообщение, перечитывает, матерится и хлопает крышкой ноутбука. Наташа упрашивает его поспать подольше, но он уже привык ненавидеть утро. Поднимает себя, выпивает большую кружку кофе и натягивает улыбку на лицо. Целует дочек, Наташа отвозит одну в садик, другую — в школу, не пуская сонного мужа за руль, а тот идет в рабочий кабинет снова писать. Иногда его тошнит от работы, но он знает, что останавливаться нельзя. Что остановка, передышка — это смерть. Кома от передоза. Тюрьма. Он кидает взгляд на стену. Там висит семейное фото: десять человек улыбаются в камеру, обнявшись, а один, стоящий дальше всех, с татуированными темными руками и синяком на сгибе локтя замазан черной ручкой. Илью передергивает. Он никогда не будет таким. Никогда не позволит себе распоясаться, «жить в свое удовольствие», как называл это дядя. Соболь садится за ноутбук, открывает его и берет в руки телефон. Там три вызова и пять сообщений от Паши. Набирает и прикладывает трубку к уху, отворачиваясь в кресле от стены. — Привет, Паш. Слушай, прости, я вчера… — Иди в жопу, а? Я на съемках. Пока. И бросил трубку. Как всегда. Они играют в этот пинг-понг уже лет десять, а все не надоедает. Он перечитывает сообщения: «прости, если обидел», «Илюш, я же тебя люблю и переживаю» и все в таком в духе. Плевать. Все равно помирятся. Он открывает файл со стендапом и дописывает последние пять шуток. — Всем спасибо, это был Илья Соболев! Илья машет зрителям и ведущему и скрывается в гримерке. Пиарщица Нина хлопает его по спине, дает стакан с чаем и куда-то уходит, а Соболь в два глотка выпивает почти остывшую жидкость и стягивает с себя футболку. Быстро переодевается, прислоняется к стене, на несколько секунд закрывает глаза. В тишине и темноте приходит в себя, делает пару вдохов-выдохов, подхватывает свою сумку и выходит из гримерки. Во время выступления тут пусто, но сейчас набегут все работники Хопхеда — после выступлений у него есть буквально минута, чтобы отдышаться. — Э, куда рванул! Крепкая рука Смирняги притягивает его за плечи к себе и обнимает за грудь. — По пивасу, а то обижусь, — говорит Леша ему на ухо, целует в висок и хлопает ладонью по груди. Илья улыбается и идет за ним в подсобку. — Пиво не буду, ты знаешь, — твердо говорит он и видит, что у Леши в руках одно пиво и одна минералка. Благодарно улыбается и берет стакан с водой себе. — Ну ты как? Выглядишь пиздец, — усмехается Леша и отпивает красную жидкость — пиво с соком черной смородины, хит пивоварни. — Заебался, — пожимает плечами со смешком Илья, надеясь, что Смирнов не будет расспрашивать. Леша просто смотрит долгим взглядом, отпивая пиво, и Соболь отводит глаза. — Воля? Илья падает на стул, стоящий у стены, и поджимает губы. Смирнов хмыкает. Подтягивает себе стул из угла, где свалена вся мебель, и садится напротив. Соболев понимает, что он не отстанет. — Немного посрались. Ничего нового. Леша продолжает смотреть чуть ли не в душу, и Соболь качает головой. — Отъебись, пожалуйста, — усмехается он. Леша — единственный, с кем он иногда обсуждает Пашу. Ему хочется поговорить, так хочется, что аж в горле зудит. Но обычно не с кем — мало кто вообще знал про отношения Ильи с ведущим Убойки, а кто-то (Клячкин) слишком сильно ревновал. Они молчат долго, болтая жидкость в стаканах, пока Смирнов не собирается встать и уйти. — Он с Поповым трахается, — решает вдруг заговорить Соболь, пока Леша не дернул дверь. Смирняга возвращается на стул и снова внимательно смотрит на друга. — Арсений который? Соболь кивает. — Ревнуешь? — Я, блядь, не ревную! — выпаливает Соболев, вставая и громко стукая стаканом по пыльному столу. — Мне вообще насрать. Просто он мне мозг ебет своей… — в горле встает ком, —…своей заботой не к месту. — А тебя бесит, когда я о тебе забочусь? — Леша тоже встает, скрещивает руки на груди и противно ухмыляется. Хочется ударить, чтобы стереть эту ухмылку. — Ты в душу не лезешь, — хмыкает Илья и понимает, что злится совсем не на Лешу. Смирняга о чем-то думает, смотря под ноги Соболю. — Зря ты его бросил, — кидает он, допивает свое пиво и выходит из подсобки. Илья вздыхает и смотрит на мягко закрывающуюся дверь. Он бы подумал, что Смирняга в него влюблен, если бы тот не был так предан Бандерасу. Паша всегда приезжает внезапно. Девяносто процентов времени он живет себе в подмосковном домике с детьми и любимой женой, заезжает раз в месяц к Арсению в гостиницу и раз в пару дней звонит или пишет Соболю. Но так, чтобы приехать, — это редкость. Должно сойтись столько обстоятельств, что Соболев никогда и не ждет, видится с ним только на съемках Камеди и иногда где-то в промежутках. И он почти не скучает. А на съемках Импровизации почти не смотрел на то, как Паша целует Арсения, думая, что дверь в гримерку плотно закрыта. А сейчас вот Паша написал, что приедет через полчаса в снятую на два дня квартиру на Петроградке, скинул адрес и явно был уверен, что Соболев бросит все свои дела ради их встречи. Илья с раздражением пишет Иванову, что не сможет сегодня прийти на прогон номера, и ненавидит себя за эту слабость. Но черт возьми, они не виделись все лето. Через полчаса он стоит у входа в дом, адрес которого скинул ему Паша. Пока ждет, накидывает в телефоне шутки для нового шоу и переписывается с Бандерасом, который передает от Леши дурацкие шутки про Волю. — Привет, мой хороший. В нос ударяет запах любимого парфюма, и в груди все царапает и стучит. Паша прижимает Илью обеими руками к себе, целует над ухом и смеется, шутя что-то про Илюхину растрепанную челку. Соболев поднимает глаза, смотрит на Пашу и улыбается. Безумно хочется поцеловать, но он сдерживается и просто невесомо обнимает в ответ. — Пойдем? — говорит он, жадно рассматривая каждую веснушку у Паши на носу. Воля заводит его в подъезд, без умолку о чем-то говорит, а Илья просто идет рядом и с улыбкой кивает. В глазах щиплет, хочется и сбежать, и никогда не уходить одновременно. Они болтают весь день, а потом весь вечер. Паша подливает себе виски и каждый раз предлагает выпить Соболю, но тот мотает головой и уже пятый раз наливает себе обычную воду. Воля только обиженно поджимает губы и добавляет в виски побольше льда. — Ты такой зануда, Соболь! Трезвенник долбаный! — ворчит Паша и наливает себе еще виски. — Я пойду уже, может? — устало говорит Илья. Когда Воля накидывается, он все время ноет о том, что Илья не пьет и не курит, и Соболева это бесит. — Ну подожди-и-и, — тянет Воля и осушает бокал. — Подожди. — Он останавливает Илью жестом. — Я тебе еще главного не рассказал. Соболь ставит руку на локоть и кладет на ладонь подбородок. — Опять будешь ныть, что Арсений тебя не трахает? Паша поднимает на него голову и почти трезво смотрит в ответ. Как-то странно, словно испуганно. — Нет. Ну в смысле… Он молчит. Идет к окну, достает обычные сигареты — сто лет не курил, а тут вдруг захотел, — и Илья удивленно поднимает брови. — Когда ты курить начал? — А вот не еби мне мозг, засранец, — бросает Воля и закуривает. Соболь тоже идет к окну и садится на подоконник. Этаж всего четвертый, но внизу красиво светятся огни фонарей и машин, и Илья смотрит на них, пока Паша дымит рядом. — Ну хоть хорошие купил. — Я хочу с ним расстаться. Илья резко переводит взгляд с дороги на Волю. Тот смотрит в окно и глубоко затягивается. — Что случилось? Паша хмыкает. — Если б слушал меня внимательно… — Паш, нормально скажи. Воля молчит. Ковыряет облупленную штукатурку на подоконнике и покусывает губы. Потом осторожно шагает пальцами по Илюхиной ноге и оставляет ладонь где-то возле паха. У Ильи сбивается дыхание, но он не показывает вида. Сглатывает, смотрит на Волю, а тот темными зрачками на него. — Не хочу больше с ним, — шепчет рвано он, смотрит еще несколько секунд, а потом тушит сигарету в пепельнице и возвращается к столу. У них таких разговоров было уже много. И Паша знает, что заканчиваются они одинаково ничем. Наливает себе еще виски, выпивает залпом. Пошатывается. — Паш, тебе хватит уже… — подхватывает его Соболь за талию, а тот сбрасывает его руки. — Иди ты нахуй, Соболев… Бесишь меня, придурок… — заплетающимся языком ругается Воля. Илья только хмыкает и набирает Наташу. В таком состоянии он Пашу точно не оставит. — Малыш, я сегодня поздно приду. Я с Пашей Волей, — он показывает мужчину в камеру, и тот натянуто улыбается, — он в говно, не могу его так оставить. Приеду после мостов. Он не хочет врать вслух, поэтому пишет «Он поругался с Лясей, ему нужна жилетка» и отправляет. Кладет телефон на стол и тащит Пашу на кровать. — Пойдем, полежишь. Ты уже совсем никакой. Паша садится на кровати и смотрит на Илью снизу вверх, ухмыляясь. — Знаешь, как он меня трахает? Соболь изнутри кусает губу и сжимает челюсть. Делает глубокий вдох. — Ну давай, просвети меня. — Связывает мне руки, ставит раком и трахает сзади, пока я не кончу, — отвечает Паша с садистским удовольствием, помня, как Соболь любит эту позу и веревки. — Рад за вас, — сухо произносит Илья и уже жалеет о том, что решил остаться. — Нихуя ты не рад, пидор, блядь, — говорит Воля и проводит ладонью по лицу, ставя локоть себе на колени. — Нихуя я тебе не верю. Соболь отходит, садится на барный стул и смотрит на Пашу. Тот встает с кровати, подходит к подоконнику, берет сигареты и вдруг резко с разворота кидает их в Илью. Разворачивается, опирается руками о подоконник и смотрит вниз. — Нихуя ты не рад, — зачем-то повторяет Воля. Илья чувствует, как внутри все сыпется осколками. Как скопившееся за пять лет с расставания напряжение разбивается словно ледяное цунами о берег с хрупкими, едва сдерживающими стихию опорами, и разрушает их вдребезги. Еще немного, и он сломается сам. — Ты никогда не любил меня, да? Тебе всегда было насрать на меня. Ты не воспринимал всерьез мои чувства, мудила ты долбаный, Соболь, — продолжает вбивать в него гвозди Воля. — Это неправда, — едва слышно шепчет Илья, пока Паша идет к кровати. — Ты настолько трусливый и слабый, что твоя жизнь зависит от какого-то долбаного снюхавшегося наркомана, которого ты боишься назвать своим дядей! — Паша падает на кровать и дьявольски смеется, раскинув руки в стороны. — Слабый и зависимый… Ты отказался от счастья и отвернулся от всех, кому был дорог, ради призрачной идеи не быть таким же слабым и зависимым… вот только ты именно таким и стал… наплевав на всех… Поставив меня перед фактом… Просто вышвырнув из своей жизни… Мудак, блядь… Паша, кажется, уже говорил это сам себе. Смотрел в потолок и шептал, хмыкая и качая головой. Соболь слушал все это и не знал, что делать. А потом взял бутылку с виски и в несколько глотков осушил ее. Горло обожгло спиртом, он зажмурился, сжал кулаки от непривычных ощущений. Открыл глаза. Оглядел комнату. Подошел к кровати. Вытянул ремень из своих штанов, забрался на кровать и завис над Пашей. Ловко обернул ремень вокруг его запястий, рывком затянул и наклонился к самым губам. — Мудак, значит? Трусливый и слабый пидор? — шепчет он хрипло, опасно сверкая взглядом и прикусывая Пашину нижнюю губу. — Докажи, что ты не такой, — шепчет Паша в ответ, выгибаясь в Илью. Соболев ухмыляется, сжимает его волосы и впивается поцелуем с терпким привкусом алкоголя, отрывается и цедит, ложась на него всем телом: — Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь имя Арсения и не вспомнишь, кого я всегда любил сильнее, чем себя, и кто променял меня на скучную и глупую гимнастку. Паша стонет, когда Илья кусает его в шею, и Соболев решает на время отказаться от своего принципа не позволять себе удовольствия. Или навсегда.