Ведь могло быть по-другому?

Дни в Доме не бывают идентичны. Словами, событиями, поступками. Но что-то общее у них все равно есть. Болтовня Табаки, посиделки в Кофейнике, возникающий из ниоткуда Слепой, Стервятник, прогуливающийся по коридорам с кактусом и позвякивающий связками ключей, подходящих, кажется, ко всему, что есть в Доме... Македонский подметает крошки с пола при свете тусклой лампы. Убирает осколки ореховой скорлупы с одеяльно-подушечного гнезда Шакала. Кровать Слепого белеет пятном в темноте, до которой не добирается свет настольной лампы. Слепой снова где-то пропадает. Скорее всего, в Лесу. Македонский передвигается по комнате неслышно, успешно обходя все препятствия, эдакий рыжий призрак. Вернув на место веник, он забирается на свою постель, по привычке поправляя одеяло. Прикрывает глаза, постепенно проваливаясь в состояние полусна. Заснуть полноценно не получается, потому что именно такие моменты ловит Волк и приходит к нему. Македонскому кажется, что если он протянет руку, то почувствует тепло его плеча. И тогда кошмар начнется заново, как будто от прикосновения Волк может ожить и вернуться. Но Македонскому все равно страшно от мысли, что ту с трудом разорванную цепь можно склеить, спаять, намертво. Он мотает головой и смотрит на спину Волка, затаив дыхание. Красный - слишком яркий цвет. Волк фактически видел, как от Македонского исходит сила запертых в нем им же чудес. Как веснушки четче проступают на белой коже, если сконцентрировать на них внимание. Красный не должен бледнеть, сколько бы у него не брали. - Тебя все еще грызет совесть? - Волк ухмыляется, поворачиваясь. - Думаешь, что я могу достать тебя отсюда? Или боишься снова оказаться в рабстве, попав сюда? Македонский утыкается в подушку, опять ощущая ту боль от незримо сковывающей цепи и требовательного тона Волка. Скучающе-раздраженного Волка, которому надоедает возиться с захлебывающимся рыданиями ангелом. Македонский не отвечает, только отодвигается, будто его сейчас схватят и утащат на тот свет. Волк хмыкает и морщится. Он может прийти еще, потом. И еще. Пока Македонский не сломается окончательно или не сорвется. Македонский просыпается на влажной от ночных слез подушке. За окном только занимается грязно-серый рассвет, обитатели четвертой еще спят. И Слепой, вернувшийся под утро в комнату, тоже. Македонский мысленно зовет Волка: - Ведь могло быть все по-другому? Этого же можно было избежать... Или ты специально пошел именно этим путем? Чего ты добивался на самом деле, скажи, Волк?