Спасение

— Наверное, он создал тебя для меня. — Думаешь? — Хотел наставить на путь истинный или какая-то ерунда в этом духе, — он затягивается, дымом обволакивает. — Спасти. Он это так называет. Она переплетает их пальцы, смотря на них серьезно, а в следующую секунду уже смешливо. — А это ты меня спас. Вкус губ Евы разбавляет вкус крепкого табака. У нее глаза блестят, она улыбается довольно и под боком устраивается разве что не по-кошачьи. — Знаешь, — произносит чуть погодя, — уж лучше бы он и правда создал меня для тебя, чем для Адама. Сигарета тушится о пепельницу, пепельница летит с края кровати, переворачиваясь, раскалываясь на пару неровных крупных кусков, когда он целует ее шею, ладонями по ребрам уже, подминая ее под себя. Люцифер знает, что все это брехня. Что старик посмеялся над ним в который раз, пожалуй; но ему плевать. У Евы на лопатке совсем небольшое темное пятнышко, которое по форме похоже на то самое, которое где-то почти посредине шрама, которое было там всегда, под крылом, под теми самыми, от которых он избавился. Первая женщина должна предназначаться первому мужчине, он ее из ребра, блядь, его создал. Ева едва ли в рот ему не заглядывает, сама целует жадно и отпускать совсем не собирается. Ева прижимает к себе заботливо-нужно и повторяет, что он совсем не чудовище, он даже лучше их всех там, всех тех, что остались в Раю. (А им двоим зачем вообще этот Рай? Им и без Рая здесь хорошо.) Это помутнение, это период такой, это тяга к чему-то райскому, к чему-то старому и хорошо известному. Это не что-то другое; он по пентхаусу ходит по несколько часов после того, как она засыпает. Не может быть такого, чтобы разные виды были друг для друга. Не может быть такого, чтобы он был не один. Джин почти не горчит, джин пьется уже как вода. Можно еще с прозаком смешать, но Люцифер допивает бутылку и все равно возвращается в кровать к Еве. Все равно вдыхает запах яблок, исходящий клеймом и проклятием от кожи. И врет себе, что ничего и нет, если никто не видит. Если некому поймать его за руку, то ничего и нет. Возможно такие же пятна на коже есть еще у пары тысяч людей. Возможно она совсем не для него, а для своего мужа (как и должно бы быть). Ева ничего не говорит, когда просыпается, тесно прижатой к его груди. Ева вообще многое не говорит из того, что замечает. И на родственные души ей совсем все равно; она выбирает его. До тех самых пор, пока он не гонит, пока не испаряется на улицах Лос-Анджелеса, оставляя после себя пустоту и желание лезть на стены. Лишь свою руку поверх его руки кладет и совсем так отчаянно и по-глупому надеется, что у нее есть хотя бы еще один день. Хотя бы один день рядом с тем, кто показал ей другую жизнь. Он смотрит на нее совсем не так, как Адам. Он смотрит на нее так, что ей верить в свою особенность хочется. Люцифер не знает, зачем запоминает каждую долбанную черту, каждое изменение мимики, каждую повадку и смех. — Ты накажешь меня за измену, да? — спрашивает она совсем внезапно, когда они сидят в машине после какого-то там ресторана, название которого она даже не спрашивала. Смотрит чистыми глазами, таким спокойным взглядом, что он взгляд отводит в сторону. — Ты же всех наказываешь, правда, Люц? Значит, меня тоже накажешь. — Не думай об этом, сладкая. Она замолкает до первого светофора, а потом, вжимаясь в обивку сиденья, вдруг едва-едва слышно спрашивает: — Будет очень больно? Он вслепую ее руку находит и пальцы сжимает. И выдавить из себя пару слов даже не может. (Все дело совсем не в пятнах на спине.) На секунду, моргая, чуть прикрыв веки, представить сцену ее пыток получается вполне реалистично. Ева кричит, переходит на визг: — Люцифер, машина! И они бы точно вылетели в лобовую, если бы он не успел дернуть руль. Шины визжат, совсем напоминая интонации ее голоса. Бампер бьется о металлическое заграждение, разве что с моста вылететь еще не хватало. И когда он поворачивается к ней, ее трясет, у нее в больших глазах паника и взгляд прямой в одну точку. Он вспоминает резко, что один удар в лобовую стоил бы ему Еву. Он вспоминает резко, что Ева совсем не неуязвимая и уж точно не непробиваемая кусками искореженного металла. — Все хорошо, — отстегнуть ее ремень безопасности получается с первого раза (свой получается разве что вырвать). Он из машины выскакивает, взгляд ее напуганный ловит, когда дверь открывает, когда руки уже к ней тянет, чтобы вытащить ее. — Все хорошо, сладкая. Я идиот. Я просто идиот. У нее губы трясутся, она в пиджак вцепляется и начинает рыдать в голос, как только он вытаскивает ее из машины. Смотря на разбитую машину, прижимая к себе перепуганную Еву, Люцифер понимает кристально чисто: он не сможет ее пытать. И позволить сделать это кому-то за него уж тем более. В ту ночь Ева засыпает быстро. В ту ночь Люцифер не спит, закидываясь очередной дозой и зачем-то наблюдая за ней до самого утра. Что бы там ни было с этими родственными душами, что бы там ни было со всей той ерундой, которую он отрицает одним своим существованием, она просто не должна пострадать. Все остальное вторично. Все остальное — сущая херня, сказочки для детей и наивных романтиков. Утром Ева обнимает со спины, совершенно не замечая недопитый в руках стакан и еще сонно говорит: — Ты меня спас. — Я чуть не прикончил тебя, Ева. — Спас меня. Ева в щеку целует, носом к этой же щеке прижимается. Люцифер начинает ненавидеть самого себя с новой силой, когда обнимает ее за талию, а она — так привычно, так просто, так, будто не он вчера разбил машину, на секунды выпав из реальности — забирается к нему на коленки и прижимается слишком доверчиво. — Ты всегда спасаешь меня, Люц. Он обнимает ее свободной рукой и не говорит, что на самом деле все всегда было наоборот. На самом деле это она спасает его каждый херов раз.