Элли на маковом поле

Людвиг точно стена, каменно глухая, хмуро неотзывчивая... Иван смущается той отчаянной порывистости, с какой уцепился за рукав его пальто на выходе к поездам, — и медленно разжимает закосневшие пальцы. Прошлой ночью, лёжа без сна, он в сотый раз перебирал все шаблоны и фразы, заготовленные для дня грядущего, теперь же — растерял всякие слова, точно они — мелкий бисер, ускользающий сквозь его пальцы, как драп этого пальто, недружелюбный к чужому — его — прикосновению. Россия открывает было рот, но... Ничего. Слова липнут к горлу, следом — удушье и частый кашель, точно наждачной бумагой по горлу — очередной приступ астмы — расплата, ей-богу! Людвиг прикрывает вмиг охватившую его рассеянную взволнованность мрачной покорностью пред обстоятельствами и разом расхолаживается, принимаясь шарить руками по чужому телу — сугубо в поисках ингалятора, который (он знает наверное) Иван всегда кладёт в правый карман брюк. — Дыши, Иван, дыши, — просит он, поднося ингалятор к лицу напротив, и целует Брагинского во взмокший висок, и гладит вихрастую макушку, и сбивчиво шепчет какие-то вроде успокаивающие глупости. Это Германия — оголённый комок нервов; Германия, каким Россия — мелочно, малодушно — любит его более всего. Да, вспылил в прошлую встречу, наговорил много злых, мало чем заслуженных слов; да, виноват, но ведь раскаивается, ведь любит по-прежнему, быть может, даже крепче; да, конечно, крепче! — Прости… — Тише, Ваня, тише. — Я так виноват, я… Людвиг обрывает — целует чужие сухие обветренные губы, вдыхая своё перманентное спокойствие в Ивана, и улыбается ему своей редкой улыбкой. И Россия чувствует, как у него вновь давит в грудине, и выдавливает сипло: — Я не могу дышать…