Одержимость

      Безработица утомляла.       Под конец дня Салли испытывала упадок сил, будто бы дневные события вроде той активности с поездкой в клуб «Ха-Ха» или покупка малого запаса продуктов, были адским трудом.       Бесплатная ежедневная газета покоилась на трельяже у входной двери. Райан почти вырвала эту газетенку из рук пожилого афроамериканца, который раздавал их у метро. Сегодня говорили об избирательной кампании Томаса Уэйна, точно не существовало больше других кандидатов. Даже первую полосу посвятили этому, пока Готэм продолжал тонуть в отходах.       Она перестала открывать окна перед выходом, боясь, что спертая сырость студии смешается с гнилью продуктов из ресторана через дорогу. Черт бы побрал такое правительство.       Еще один день сгорел, подобно спичке.       Салли Райан так и не развелась.       По дороге в клуб «Ха-Ха», разглядывая эти приторные семейные пары в метро, она подумывала написать очередное письмо Джону. Она хотела начать все сначала, будто бы они только познакомились и впереди у них будет чудесная весна и не менее прекрасное лето. Без холодов и смерти природы.       Оставался вопрос — нужно ли оно было ему. Нет, безусловно, конечно же, нет. Иначе он бы приехал к ней ночью, купил бы завтрак в палатке у метро, довольствовался бы хлопьями и кислым апельсиновым соком, а еще звонил бы. Хоть иногда.       Ее номер, может, и не значился в толстых телефонных справочниках, но был у Уоррена и прописывался на пунктире бланков. Мелко, от руки.       Джон не звонил. Он не звонил, когда Салли была в Нью-Джерси, лишь прислал утешительную открытку, узнав о причинах, побудивших ее вернуться в город детства. Текст был сух, скуп и в духе Джона Райана.       Ее она тоже сохранила. В той же красной папочке.       Ближе к десяти вечера Салли опустошила чемодан, развесив каждое платье, джемпер или костюм на отдельную вешалку. Она хотела подойти к этому как-то творчески, необычно, а потому добавила к джемперам нитки бус. Когда-то это было подарками кузины Джона на свадьбу, а после стало финтом на любой праздник.       Сраное помешательство.       Хотелось чего-то другого. Того, что с ней еще не случалось, черт возьми. Заново переживать эмоции, а не бегать по этому замкнутому кругу. Ей ведь еще и тридцати не было. Двадцати пяти тоже. Или уже было? Она совсем забыла обо всем, что существовало в мире. Кроме бывшего мужа.       Или не забывала? Мама же была реальной. И аборт, и похороны, и эти переезды, бесконечные походы по магазинам, не закрывающийся чемодан, Уоррен. Все же было с ней. И не всегда касалось Джона Райана.       Это были лишь попытки заместить его отсутствие. Порой провальные, а порой и не очень.       Но все они сводились к одному.       От осознания хотелось завыть. Снова. Салли Райан пришла к этому выводу одной из темных ночей, которые — милостивый боже, все ночи были такими! — были лишены снотворного. Эдакого лекарства для забывания, которым Джон никогда не объедался, чего не скажешь о ней.       Не нужно было сюда возвращаться, точно ничего не произошло. Не нужно было разводиться с глазу на глаз, обедать, ужинать. Встречаться.       Она достала маленькую жестяную баночку из косметички. Когда-то в нем был вишневый бальзам для губ, который необходимо было наносить только пальцем или же слюнявить всю упаковку, а это вроде как вредно. Мама где-то читала об этом.       Три алых пилюли. Секонал.       Красные дьявольские пташки, румяна, куколки.       Салли бережно взяла одну из них кончиками пальцев, как пойманную бабочку в ботаническом саду; опасаясь навредить, держась за трепещущие крылышки.       Всего одна таблетка и она уснет. Райан давно не прибегала к ним, поэтому не было никакой нужды повышать дозировку. Алкоголь не совсем выветрился. Она была уверена в том, что спирт продержится в крови еще неделю, минимум. Кто-то пересказал это, кажется, услышанное в одной из многочисленных программ о здоровье.

***

      Он стоял на ее пороге, прислонив к дверному проему ту клетчатую сумку. Полный решимости, тень которой ранее и не мелькала на его лице, Артур в один шаг оказался в узкой прихожей. Трельяж пошатнулся.       Салли запомнился больше его напор и то с какой силой захлопнулась дверь, будто бы еще немного и вылетят окна или пожалуются соседи за грохот. В задницу их. Она даже не знала имен и лиц людей, кто спал за стенкой. Может, в этих меблированных студиях уже давно пусто, лишь оседает пыль на идентичный кухонный гарнитур.       Кого она представляла в данный момент? Кого бы хотела? Наверное, никого. Это было так… стихийно. Слово «страстно» никак не перекликалось с этим человеком. С кем угодно, но не с нелюдимым комедиантом, для которого проблемно выстроить диалог не из простых предложений. Будь его воля, то он бы и односложно изъяснялся. Наверное.       И все-таки в этом развязном поцелуе, руках блуждающих по телу было что-то еще. Что-то новое. Эмоции были новыми и походили на банальные рассуждения, нежели на то, о чем следовало бы думать в данный момент. Сконцентрироваться.       Клетчатая скатерть с водоотталкивающим (по заявлению продавщицы) покрытием зашелестела под ней. Вот что имел ввиду агент под словами «где ем, там и трахаюсь». Может, нужно его оттолкнуть? Воскликнуть о чести, о том, что она, Салли Райан, не такая! И еще жена. Но она именно такая, да и не жена больше. Так, лицо из толпы.       Чужие пальцы по бедрам; худые и длинные, сжимающие ее грудь, словно клаксон. Боже, это уже смешно. Она поддавалась на каждое действие, но не стремилась распахнуть глаза, сорвать очередную нелепую жилетку, попотеть с пуговицами на рубашке. Зачем? Салли не хотела к нему прикасаться.       Для нее в этих словах было больше трагедии, чем во всей семейной жизни длившейся… меньше, чем почасовая ставка в клубе «Ха-Ха».       Уж прости за неприкрытую издевку, Артур.       Она так любила Джона. В любом состоянии. Всегда. Так жаждала прикоснуться к его телу, почувствовать жар кожи, запах, следы устойчивого парфюма. Что угодно, лишь бы про него и ассоциировалось бы с ним. Но глаза всегда оставляла закрытыми, смущаясь.       Сейчас же ей хотелось их оставлять закрытыми. Поддавалась, но не хотела. Не через силу, просто никаких чувств, никакой отдачи. Тело было телом. Животным, возможно, изголодавшимся по чему-то еще.       Чужие пальцы коснулись половых губ. Приятного не больше, чем на осмотре у гинеколога. Перчаток только не хватало. Салли задержала дыхание, точно готовилась к первому разу (который она помнила с трудом). Это должно произойти сейчас. Нужно не забывать стонать, желательно с придыханием. Часть, которая никогда ей не удавалась, но всегда выдавали трясущиеся колени, судорога до кончиков пальцев, сбитое дыхание.       Это было больно, почти до шумного вздоха, с желанием вцепиться во что-то, но не в кого-то. Край круглого стола прекрасно подходил. Псевдонаучное «мало естественной смазки» она бы заменила на «отрешенность от происходящего». Как будто секс перестал быть во имя удовольствия, а снова вернулся к единственному шагу на пути к счастливому материнству.       Долбежка ради долбежки. Вот что это было. Она чувствовала как неэстетично выглядело ее тело, точно кусок мяса. За одно все-таки следовало отдать должное мистеру Флеку — он не раздевал ее, задрал джемпер — да, юбку выше — да, расправился с нижним бельем — да, но не раскинул на столе, как лягушку для препарирования.       Секс после любви, любовь после секса. В этой незамысловатой игре слов ей открылся сакральный смысл. Хорошо.       Она понадеялась, что «сольет» он явно не в нее, — беспокоиться о беременности не хотелось, — и еще скоро это кончится. Кто был с ней в спальне сейчас? Явно не вдвоем. Салли, Артур, его чудаковатость, ее призраки.       Ее чудовище.       Никакой сладкой нарастающей истомы, которая бы свела с ума. Волны наслаждения, что должны нахлынуть, разлились между строк дешевых романчиков для домохозяек и любителей французского эроса шестидесятых.       Салли вновь свела ноги. Влажно, липко, пошло.       Грязно, как и весь чертов Готэм. Как и все, что окружало ее раньше и теперь.       Голова кружилась.       «Ты останешься со мной… на эту ночь?»       — … И на эту, и на следующую. Запомни, ты мне нужна всегда, — убаюкивающе произнес Джон из воспоминаний, прижимая ее к себе, своими горячими ладонями. Так нежно, что…       вся проклятая земля влюбилась в эту ночь.

***

      Куриные бедра, щедро смазанные арахисовой пастой и сладким соусом «чили», шипели на сковороде. Так делала ее тетка с Аризоны, которую муж в шутку называл «горсть пшена», ссылаясь на игру слов.       На трельяже покоилась новая газета — некто в клоунской маске прикончил трех человек в метро. Убийственная шутка. Салли докуривала вторую по счету сигарету, сбрасывая пепел в кружку со вчерашним кофе.       Она никогда не готовила мясо прежде, полуфабрикаты не в счет.       С раннего утра требовалась какая-то встряска, может, опровержение случившемуся. Было ли это правдой или только игрой воображения после алкоголя и волшебных таблеток? Черт знает что. Вначале Райан думала, что это все Джон. Он приезжал, они занялись страстным прощальным сексом на кухонном столе, а после дорогой муж уехал домой, оставив ее одиночку с этими воспоминаниями. Но Джон никогда бы не бросил одну в ночь. На улице, в баре, в такси, но не в этой мерзкой студии.       Кандидатуру комедианта Салли отбрасывала. Он не вязался с ночными воспоминаниями, она бы это запомнила, а следовательно, это было неправдой.       Когда она пришла к этой логической цепочке, то и решилась покинуть студию и отправиться в супермаркет, чего не делала долгое время. Их было два поблизости — на пересечении соседних улиц и в трех кварталах. Салли выбрала тот, что был в трех кварталах. (На самом деле, она вначале подошла к первому, почти нажала на ручку, но вовремя вспомнила о потребительской корзине имени Салли Райан).       Нельзя брать водку и тоник в супермаркете поблизости. Если будешь это делать часто, а не пару-тройку раз в месяц, то люди сочтут тебя зависимой. В маркете у старого дома все знали, что Джон запойный.       Его это не смущало.       Для утра субботы здесь было многолюдно. Салли хотелось, чтобы сегодня была суббота.       Она никогда не брала неудобные тележки, питающиеся четвертаками, и с трудом разворачивающиеся на повороте. Нужно было взять много продуктов. Забить каждую полку в холодильнике, а лучше еще и морозильную камеру. Райан вряд ли съест все это (притронется ли вообще?), может, приготовит что-то, раздаст голодающим? Да, это было бы здорово.       В третий раз не справившись с управлением чертовой тележки, зацепив какого-то мужчину, она едва не закричала от злости, а после перехватила ярко-красную пластмассовую корзинку и умчалась в отдел с алкоголем. Водка и тоник. Виски и кола. Ром и кола.       Салли бросила к позвякивающим бутылкам куриные бедра, упаковку самых дешевых клубничных йогуртов, пачку хлопьев и коробку с соком. В задницу эти эксперименты с продуктами питания. Уже стоя у кассы, выложив все продукты, она неуверенно попросила пачку сигарет, точно в первый раз.       Голос прозвучал приторно-вежливо.       На пересечении улиц какой-то юнец раздавал свежую прессу. Такая работа была куда подстать ему, нежели тому афроамериканцу, который делал это не так энергично, и улыбка давалась с трудом.       «Мисс».       Мальчик протянул ей эту газету, как сказочный рыцарь, поднявший шелковый носовой платок своей ненаглядной. Сколько ему было лет? Одиннадцать? Тринадцать? Никакого и намека на щетину, — боже правый, какая щетина могла быть на этом гладком детском лице! — ни намека на красные прыщики, никакого удара гормонов. Не испорченный. Скорее всего на заработанные деньги купит какую-то ерунду вроде роликовых коньков или спустит на игровые автоматы или тир.       Никаких сигарет. Никакого алкоголя.       Никаких зависимостей.       Она была тронута одним лишь видом этого парня. Простодушием, почти магнетической чудаковатостью и искренностью порывов. Он так энергично предлагал эти чертовы газеты, не обращая внимания на то, как нелепо сидела на нем тонкая не октябрьская куртка, заляпанные до самых колен вельветовые штаны, стоптанные кроссовки.       Салли взглянула на первую страницу газетенки, вспыхнула, точно спичечная головка, и изрядно смяв, бросила в глубь позвякивающего пакета.       Третья сигарета с шипением отправилась на кофейное дно. Одно куриное бедро уже подгорело и вместо корочки напоминало уголь, но ничего. Кожу она никогда не любила.       Салли открыла бутылку водки, распробовала двумя глотками тоник, и смешала все это в фарфоровой чашке — китайский сервиз, доставшийся от матери. Сердце билось тяжело, дыхание сбилось, точно у загнанного в угол зверя.       Пусто и горько.       Она подошла к телефону, прижав холодную пластмассовую трубку к щеке, набрала липкими пальцами номер, что отчетливо отпечатался в памяти, и замерла в ожидании, когда на том конце провода раздастся неуверенное и банальное —       «Да?».