Кукушка

- Скажи-ка, кукушка, сколько мне жить осталось? Ветер, взъерошивший кустистую голову старого могучего дерева, не подхватил ни единой трели, лишь унес грубый голос мужчины за собой, так и оставив его без ответа. - Молчишь, зараза? Ну и черт с тобой, тоже мне гадалка. С тихим гортанным рыком мужчина откинул тяжелую голову и, упершись затылком в шершавый ствол, прищурился, вглядываясь в искрившуюся в лучах дневного солнца зелень. Листья, тревожимые прохладным ветром, едва заметно подрагивали, из-за чего создавалось впечатление, будто в кроне роились тысячи маленьких зеленых существ. Какое странное сравнение... Он ведь никогда не был романтиком. Не вглядывался в окружающий мир влюбленными глазами поэта. Не вслушивался в пение птиц или в шелест листвы. Какое может быть дело воину до прикрас природы? Какая разница, зелена ли трава или раскрашена пёстрыми бутонами растений, поднявшими свои головы к солнцу? Все равно под его ногами она чаще всего маралась в красный. Какая разница какого цвета небо, лазури или пера какой-нибудь невиданной птицы? В глазах людей, смотревших на него самого с ужасом, что завладевает лицами за миг до гибели, бессмысленный синий потолок всегда отражался абсолютно одинаково. Ему не было дела до взмахов крыльев бабочек, до жужжания жуков или танцующего в костре огня. Лишь люди, - подлые или бескорыстные, умные или глупые, хитрые или наивные, – лишь они, его потенциальные враги, были достойны его внимания. Но в те секунды он оказался выброшенным за пределы привычной атмосферы. Не звенели клинки, сталкивающиеся в смертельном танце. Не кричали раненные бойцы. Не плакали до смерти напуганные женщины. Даже шум старого трактира показался бы ему роднее, чем царившая безмятежная тишина. Никто не гудел над ухом, не визжал, не бухтел, не смеялся, не пел. На добрые мили вокруг не осталось ни одной живой души. Он, вояка до мозга костей, оказался укутан теплыми руками нетронутой природы. Ласкал загорелую кожу теплый ветер, пахнувший приторно сладко. Тени от листвы дрожали на ладонях и лице, лишь порой пропуская яркие, золотые лучи летнего солнца, что слепили глаза. Яркая картина, от которой он не мог отвернуться, расстелилась перед его взором. Зеленый океан травы, в который вмешивались струи фиолетовых и розовых оттенков, обрамляли дуб, точно маленький, богом забытый островок. И как же тихий шепот травы напоминал шуршание волны, набегающей на песок! Приятное, теплое, умиротворяющее чувство завладело сердцем воина. Впервые за долгие годы ему было так хорошо, так спокойно. Не нужно было никуда нестись сломя голову, с мечом наперевес. Проблемы отступили, остались где-то там, в шумном городе, существовавшем, казалось, в другой реальности. Но оставаться вечно в теплых объятиях спокойствия было невозможно. Он должен был вернуться с донесением к своему очередному пузатому нанимателю. А потом, как знать, может и удалось бы на минутку заскочить в Яблочный Пир? То-то удивится старый трактирщик, когда он вновь усядется за стойку с привычным заказом и начнет очередной рассказ о крупной засаде, что поджидала их на дороге, по пути в столицу. Быть может, старик даже не поверит в сказочную историю спасения от банды головорезов и, добродушно отмахнувшись, выставит бесплатную пинту эля, сетуя на невыносимо жаркое лето. Раскатистым смехом разразится очередной зевака, развесивший уши. Смахнет слезинку сердобольная рыжая девчушка, что подносит в том трактире путникам еду. Эх, не за того она слезы лила, глупая, совсем не за того. Он должен был вернуться, всенепременно. Но не сейчас, не сиюминутно. К чему было спешить? Не развалится старый город, если он задержится на какой-то лишний час. «Вздремну немного, и сразу в путь», - выдохнул мужчина, позволив себе слабую усмешку, и опустил налившиеся тяжестью веки. Расслабились широкие плечи, стали чуть мягче черты грозного лица, разгладились морщины. Должно быть, ни одна живая душа не видела этого грозного воина столь спокойным, не знала, что он может так тепло улыбаться, наслаждаясь пьянящим теплом солнечного дня в колыбели самой природы. Упала буйная голова на широкую грудь. Разжались пальцы, и рука, с силой сжимавшая древко стрелы, пробившей грудную пластину легкого доспеха, с глухим стуком безжизненно упала наземь.