Часть 1
6 октября 2019 г., 13:25
В Доме пахло весной. И, хотя на календаре был январь и за окном мягкими волнами лежал искристый снег, в самом здании отчётливо витал дух сырого весеннего ветра. Стервятник не любил этот запах. Из всех времён года он предпочитал осень. И не праздничный сентябрь с ослепительно синим небом и тонкими, летающими паутинками в воздухе, и не мрачный, стылый ноябрь с беспросветными вечерами и выматывающими душу дождями: он любил октябрь. Тот октябрь, когда разноцветные листья лежали ковром под ногами, и запах увядания лёгкой горечью саднил горло, когда воздух вечерами уже пах предстоящим морозом, а утром лужи схватывались нежной, хрупкой, белой корочкой.
А сейчас в тёмных коридорах поселилась весна. Единственное оправдание, которое мог придумать Стервятник, — это только абсолютное отсутствие зрения у Вожака. «Ладно Рыжий, — рассуждал Папа Птиц, вышагивая по своей тропе в обнимку с Луисом, — для него и дверной косяк наполнен эротикой, не говоря уж о замочных скважинах, а Слепой-то со Сфинксом все эти годы прекрасно обходились друг другом».
Зрелище напомаженной Габи с разведёнными на ширину плеч ногами и толпы прыщавых придурков, пялящихся под весьма условную юбку Длинной, заставило передёрнуться от отвращения и нацепить жёлтые очки, чтобы хоть так спастись от гнусной картины.
Да, конечно, он сам дал указание приглашать в Гнездо девушек, прекрасно зная, что никто из его стаи этого не сделает. Половина птенцов попросту не нуждалась в отношениях с противоположным полом, обходясь своими силами и вниманием своих состайников. А Красавица ни за что не приведёт к ним Куклу. Хотя, по мнению Стервятника, Кукла была самым допустимым вариантом из всех представительниц противоположного пола в Доме: тихая, молчаливая колясница с фарфоровым лицом японской куколки нингё.
Милая, робкая Русалка — избранница Сфинкса — отчего-то вызывала желание зло пошутить, и Птица сдерживался, чтобы не обидеть зеленоглазого. Спица просто бледнела и синела при приближении птичьего вожака, мелко перебирая худосочными ножками. Рыжая — клубок взрывных эмоций — не вызвала в душе Стервятника ничего, кроме лёгких ностальгических воспоминаний детства.
Но всё-таки Стервятника мучили некоторые сомнения в отношении женского пола, которые было необходимо прояснить. Вот только с кем? Сфинкс и Слепой — отпадали сразу, как и все его птенцы. Глядя на скользкие улыбочки Рыжего и его прозрачные намёки на то, что не мешало бы Папаше зажать нежную деву в уголке, хотелось помыться. С Чёрным они никогда не были близкими друзьями. Да и, похоже, вожак шестой гасил напряжение физическими нагрузками в спортзале. А в остальное время выгуливал Курильщика, краснея от любого косого взгляда в их сторону.
Можно было спросить Лорда, и Стервятник уж было собрался с духом в один из карточных вечеров, но тут в коридоре послышался голос Рыжей, и, наблюдая, как его партнёр по игре сбросил не те карты, мигом поглупев, и затуманился взором, Птица прикусил язык.
Но его неучастие в общедомовском повальном сумасшествии становилось подозрительным и даже обычно очень деликатный Сфинкс позволил себе намекнуть, что пора бы Птице определиться, с кем он.
Проведя несколько вечеров самоанализа на стремянке, Стервятник пришёл к выводу, что единственный, кто может ему помочь в этом вопросе без ущерба для собственного авторитета, — это их воспитатель, Р Первый.
***
Внезапное разрешение девушкам свободно находиться на этаже парней поначалу шокировало Ральфа: отчего-то разделение на неприкосновенную женскую и мужскую часть Дома казалось незыблемым. Но за пару недель он привык и перестал обращать внимания на визгливые смешки, стук каблуков и душное облако каких-то паршивеньких сладких духов в коридоре. Принюхался, наверное. Только фиолетовая пасть Габи и ноги в дырявых чулках всё ещё заставляли его вздрагивать. И как это Слепой повёлся на это? Хотя, с другой стороны, он же не видит, а на ощупь, может, она и ничего. Ральф старался не выходить вечерами из кабинета, чтобы не смущать целующиеся на лестницах и в тёмных закутках парочки. Для кого-то дело не ограничивалось поцелуями, а кому-то было доступно только это. Но Дом в плане общепринятых моральных норм был настолько безнадёжно запущен, что волноваться явно не имело смысла. Ральф смотрел из окна, как парни и девушки, устроив снежное побоище у заднего крыльца, с хохотом лупили в друг дружку снежками. Казалось, здесь были все и даже колясники: визгливый тембр Табаки он различал и через двойное стекло. А вот и Лорд лепит огромный, с добрый арбуз, снежок. В снежном месиве не было Слепого и Сфинкса, но они, наверное, как и он сам, наблюдают из окна недоступные им радости и улыбаются. Хищная Птица не удостоил вниманием зимние забавы, хотя его птенцы резвились во всю в белом крошеве, даже Слон был здесь. И вообще Стервятник не был замечен Ральфом в женском обществе, из чего следовало, что: либо Птица тщательно скрывал свою пассию, либо у него никого не было, либо он предпочитал парней и слухи о Гнезде не шутка. Воспитатель отошел от окна, чтобы не смущать своим негласным присутствием играющих, и поставил чайник. По большому счету наличие девушек на этаже облегчало Ральфу жизнь. Парни распускали хвосты, стараясь всячески угодить не избалованным ещё мужским вниманием гостьям, а он мог спокойно отдохнуть в одиночестве, вылезти из официального костюма и валяться на диване с книжкой и сигареткой в старых, истёртых до бархатистого состояния джинсах и древней линялой футболке. И даже можно было представить, что ты не в Доме, а где-нибудь в гостях, включив радио погромче. Два лёгких стука, и через паузу чуть сильнее один удар. Так стучал только Стервятник. Сфинкс долбил ногой, Слепой шкрябался тихой мышью, Рыжий, если его заносило к белой облезлой двери, нервно отрывал ручку, Чёрный стучал весомо и обстоятельно. — Добрый вечер. Можно войти? — Папа Птиц безукоризненно вежливый, волосы стянуты в тугой хвост так, что глаза казались чуть раскосыми, в неизменно чёрных одеждах. — Такое чувство, что я вампира в дом пускаю, — хмыкнул Р Первый, разглядывая неожиданного визитёра. — Проходи. Стервятник аккуратно прикрыл дверь, прошел в кабинет и присел на краешек дивана. — Что случилось? — Ральф подошел к окну. Битва потихоньку затихала, и условные противники дружно валялись в снегу и хохотали. — Взвесив все за и против, я пришел к выводу, что в этом вопросе помочь мне можете только вы. Ральф ещё раз посмотрел на худого и бледного Стервятника, сидящего прямо и крутящего трость, уперев её конец в носок своего ботинка. — Видите ли в чём дело, — начал вожак Птиц, не дождавшись вопросов от воспитателя, — наше однополое общество неожиданно разбавилось юными девами. — Я заметил, — Ральф сел на стул и вытянул ноги, с интересом слушая вожака третьей. Он абсолютно не представлял, о чем его собирается попросить хищная Птица. А вот то, что это будет просьба, он был уверен. — Не перебивайте, пожалуйста, — сверкнул глазищами Папа. — И мне по статусу положено иметь свой, — парень замялся и даже досадливо щёлкнул пальцами. — Гарем? — не удержался Ральф от подкола. — Свою или своего, — Стервятник изобразил неопределенный пассаж в воздухе и дёрнул горбатым носом. — Ну вы понимаете. — Допустим, — Ральф хлебнул чайку, — и в чём проблема? Муки выбора? — Я не уверен, что мне нравятся девушки, — с интонацией умирающего в окружении любящих родственников барона сообщил воспитателю Стервятник. — Так, а я здесь причём? — изумился Ральф и отставил кружку от греха подальше, чтобы не подавиться. Разговор приобретал какой-то неожиданный поворот. — Не могли бы вы помочь мне определиться? — всё тем же светским тоном спросил желтоглазый вожак третьей спальни. — Не мог бы, — отрезал Ральф. В коридоре захлопали двери, послышался смех, девчачьи писки и восторги вперемешку с гулом низких и ломких голосов парней. — Как ты себе это представляешь? — не выдержал Р Первый, глядя на сухопарую носатую фигуру с поджатыми губами и буравящую в нём дыру жёлтыми зенками. — Вы нейтральное незаинтересованное лицо, понимаете? — прокаркал Стервятник и полез в карман пиджака за сигаретами. Чем дальше шёл разговор, тем меньше понимал Ральф, но отчего-то продолжал слушать бесстыжие речи Большой Птицы. — Я не могу спросить об этом ни у кого, кроме вас. Слепой — сами знаете, не от мира сего, Сфинкс будет страдать и деликатничать, Табаки — растрезвонит на весь Дом, Рыжий — гнусный шантажист и пошляк. Ральф внимательно смотрел на своего воспитанника и пытался найти признаки тщательно скрываемого издевательства и стёба, но нет, ничего не выдавало потаённых намерений Стервятника. — И каким образом я могу тебе помочь в битве полов? — А вы кого предпочитаете: мужчин или женщин? — Большая Птица сцепил руки в замок, уложив их на коленочки, как примерный ученик. Ральфу очень хотелось сказать, что он предпочитает выправить чей-то римский нос в славянские формы и отрихтовать кривые зубы, но сдержался. Не дождавшись ответа, Стервятник кашлянул и продолжил: — Как понять, что тебе нравится девушка, женщина? Что ты должен почувствовать? — Слушай, Стервятник, если вопрос, как понять, что тебе нравится парень, у тебя не возникает, то ты гей и нехрен ковырять мне мозг! — Я просто соблюдаю элементарную последовательность, предпочитая начать с традиционных форм гендерного общения, — Птица сегодня был на редкость выдержан и корректен. — Только не надо этой банальщины про химию, искры страсти и любовь с первого взгляда, — Стервятник подался вперед, удерживая взгляд тёмных глаз Ральфа. — Скажите честно, как мужчина мужчине, вам какие женщины нравятся или нравились? — Стервятник, — Ральф вздохнул и подумал о бутылке горячительного в ящике стола, — в твоём возрасте мне нравились все, кто хотя бы себя за ручку подержать разрешал, а если вдруг дело до постели доходило, то, считай, всё — любовь до гроба. — А если я не хочу никого из них брать за ручку? Ральф мысленно спросил всевышнего: «За что?» — и попытался припомнить лекции по возрастной психологии и педагогике, но, видимо, он их либо прогулял, либо держал кого-то за ручку, коленку и бедро. — Тогда: либо здесь нет той, кто тебе понравится, либо иди и попробуй через не хочу, либо ты в сине-голубом спектре. Птица закатил глаза и пристукнул палкой, но проглотил ругательства, вертевшиеся на языке. — Ладно, а сейчас какой типаж женщин вы предпочитаете? — А сейчас у меня такая работа, Стервятник, что я предпочитаю собственную персону, потому как вокруг меня одни фонтанирующие гормонами малолетки обоих полов, а из женщин только пенсия и перхоть на той стороне Дома. — А Душенька? — Ну ты за кого меня принимаешь? — все-таки поперхнулся чаем Ральф. Птичий вожак опять закусил губу и о чём-то задумался, уставившись в тёмное окно. — Спасибо, — пробормотал Птица и направился к выходу. — Мне надо подумать. Что-то подсказывало Ральфу, что Стервятник ещё вернется и портвешок надо поберечь.***
Целую неделю Птица пытался воплотить в жизнь полученные рекомендации от Р Первого. Дело стопорилось буквально на каждом шагу. Рассматривая девушек, свободно курсирующих по их коридорам, Стервятник отчетливо понимал, что никого и ни при каких условиях брать за руку он не хочет. Более того, замечая пристальный взгляд его затушёванных глаз, было понятно, что и девушки не горели желанием не то что за ручку подержаться, но и постоять рядом были против. Скрипя душой и коленными суставами, Большая Птица отправился к Рыжему. Предводитель крысятника нашелся на лавке под дубом, вырезающим какую-то скабрезность перочинным ножиком. — Мне нужно подержать за руку особь женского пола, — сразу перешел к делу Стервятник, не тратя время на приветствия и расшаркивания. — По-твоему, Рыжая достаточно сексуальна? — Вообще-то на любителя, — Рыжий подвинулся, освобождая место для Папы, — если тебе нужны мурашечки, то она не годится. — Что предлагаешь? — Птица вздёрнул бровь. Главный сводник Дома, мысленно перетряхнув весь имеющийся в наличии контингент, ошарашил собеседника неожиданным предложением. — Муха. — Муха? — удивился Стервятник, с трудом вспоминая невысокую, цыганистую и пегую от веснушек девчонку. — Почему? — Есть в ней что-то такое, — Рыжий взмахнул руками и пожал плечами.***
Ральф только-только успел натянуть штаны после душа, как его вечер был нарушен деликатным стуком в дверь. Малодушно подумав, что может прикинуться спящим, он отпер дверь. Большая Птица приковыляла в пудре, осыпавшейся на скулы туши, серьгах и кольцах, держа что-то под мышкой. — Вот, — парень выложил на стол журнал. — Наглядное пособие. — Спасибо, конечно, — серьёзно проговорил Ральф, глядя на потасканный журнал «Плейбоя» двухлетней давности, — но я на фантазию никогда не жаловался. — Причём здесь это?! — завёл глаза под лоб Стервятник и в раздражении топнул ногой. — Вы мне объясните, что здесь должно возбуждать? За руку я подержался — бред полный. — И кого же ты сцапал в свои когти, Большая Птица? — сам не ожидая от себя, заинтересовался Ральф, присаживаясь на диван. — Это важно? — холодно спросил Стервятник, забирая журнал со стола и усаживаясь с другого края. — Муху. — Маленькая, чёрненькая в серёжках-колечках? — уточнил Ральф, вспоминая неказистую девчушку, носящую куртки на три размера больше её самой и похожую в этой одежде на беженца. Длинные когти согласно шкрябнули кожаный подлокотник. То, что Муха находилась в полуобморочном состоянии, когда Стервятник вежливо взял ее за шершавую от цыпок ладошку, воспитателю знать было не обязательно. Ральф в свою очередь тоже промолчал о том, что его несколько озадачили предпочтения Папы. Он почему-то думал, что за тактильными ощущениями Птица отправится к Крысе или Ехидне, ну, или к зеленоволосой Химере. Стервятник наугад развернул глянец и продемонстрировал Р Первому двух красоток на развороте. — Вас это возбуждает? — парень испытывающе смотрел на воспитателя. — Нет, — Ральф забрал журнал и поподробнее рассмотрел моделей. — Почему? — учительским тоном спросил Стервятник. — Слишком много обнажённой плоти, а в женщине должна быть загадка, тайна. Птица взял издание обратно, нашел модель в чулках, корсете и маске и показал. — Нарочитость поз и показная похоть, — ответил Ральф. — Но мы вообще о чём говорим-то, Стервятник? Если о физиологическом возбуждении, то, может, и сработает, а если про эмоциональное состояние влюбленности, то данный ширпотреб не по теме. Птица отложил «Плейбой» в сторону и, поводя горбатым носом, небрежно проронил: — Тогда давайте обсудим признаки однополой любви. Ральф встал и всё-таки принял решение, что на трезвую голову он такие вещи обсуждать не совсем готов. Нашарив в нижнем ящике бутылку, которую ему преподнес ко дню учителя отец Курильщика, он прочитал этикетку: Ruby. Он бы предпочел Tawny, но раз тут о любви зашла речь, пусть будет красный. — А с чего ты взял, Стервятник, что я осведомлен в этом вопросе? Или тебя интересуют умозрительные заключения на этот счёт? — А вы были женаты? — с ехидцей спросил Папа Птиц. — И мы, конечно, были мелкие, но я помню, как летом в санатории вас со Щепкой осаждали молодые воспиталки. Ральф забулькал португальским пойлом в стакан. — Так вот, — продолжил Стервятник, не услышав комментариев к своей речи, — Щепку мы как-то застукали в пошлых объятиях одной из воспитательниц, и Лось, помнится, ухаживал за какой-то докторшей, а вот вы никогда не попадались на уловки дамочек и всячески уворачивались от внимания к себе. — Ты смотри, какие разведчики, — сквозь зубы процедил Ральф, присаживаясь на стол. — Мы за вами как-то целую неделю следили, если помните, — криво улыбнулся Стервятник. Ральф понюхал стакан и, решив, что напитку надо дать время подышать, принялся тонко нарезать пару груш и кусок молодого сыра, который он достал из-за оконной рамы, выполняющей роль холодильника. Всё это он делал молча и никак не реагируя на слова нахального посетителя. — Что вы собираетесь пить? — не вытерпел Стервятник. — Вы так и будете употреблять в одно лицо, когда у вас гость? — Так и буду, — невозмутимо ответил Ральф, объедая грушевый огрызок. — Вы и так обнаглевшие в корень рожи курите в присутствии воспитателей, шляетесь пьяными или под дурью по коридорам, не стесняясь, а некоторые ещё и являются с порнографической продукцией в мой кабинет и смеют что-то требовать. Большая Птица презрительно пыхтела с дивана и косила янтарным глазом на блюдо, где помимо груши и сыра лежали грецкие орехи. — И кого бы вы на моём месте пошли бы держать за руку? — с непередаваемой страдающей интонацией проскрипел главарь Гнездовища. — Вот уж не знаю, Стервятник, — не отстал в иронии от своего воспитанника Р Первый, — я за эти годы вас всех и за ручки, и за кривые ножки подержал неоднократно. Знаю вас как облупленных. Ничего нового. Тоска смертная. — А как насчёт Лорда? — Птица решил прогуляться от дивана к окну и обратно, выстукивая по пути узор тростью. — Он красив и в Доме недавно. Его, я думаю, вам не так часто приходилось хватать за конечности. Курильщик? — Вот сходи и подержись за Лорда или Курильщика, — Ральф в который раз подумал, что выбрал не ту профессию. — То есть вы бы не стали этого делать? — уточнил парень. — Почему? — Про таких, как Лорд, говорят: красивый, но говнистый. В постели, может, и ничего, а в жизни сплошное мучение, а Курильщик — это, вообще, детский сад какой-то. — Я вас только про руку спросил, а вы уже всех в постель уложили и жизнь прожили, — хрипло рассмеялся Стервятник, смотря на Ральфа исподлобья. За годы работы в Доме Ральф успешно нарастил прочную роговую корку брони от всяческих двусмысленных шуток. — Насколько я знаю, уроки биологии ты не пропускаешь, — Ральф глотнул рубиновой влаги, заев орешком. — Аспекты пестиков и тычинок мне известны, — надменным тоном подтвердил Стервятник, не отрывая взгляда от тарелки с едой. Ужин был давно, и он бы не отказался бы от кусочка сыра, но просить не собирался. — Тогда о чём ты меня спрашиваешь, Рекс? Если физиология тебе известна, то признаки симпатии всё те же, что и с девочками. Какое-то время Стервятник молчал и перебирал связку своих ключей, как чётки, металлически щёлкая и брякая. Ральфу казалось, что Птица сердится и сейчас скажет какую-нибудь тщательно выверенную колкость, которую нельзя будет посчитать откровенным хамством, но нет. — И всё-таки уточните, пожалуйста, ещё раз, — неожиданно вежливо попросил гость. — Хотелось бы знать некоторые тонкости от человека, в опыте которого я не сомневаюсь. Ральф сделал большой глоток. И смех и грех, честное слово. Не сомневается он, послушать только! — Так и быть, Стервятник, я тебе сейчас скажу и больше ты меня этими вопросами донимать не будешь, договорились? Светловолосая голова склонилась в лёгком поклоне. — И возьми ты уже себе сыр, — фыркнул Ральф, вставая за кружкой, в которую плеснул на донышко вина, — а не давись слюнями по-тихому. Стервятник доволочился до стола и аккуратно присел на краешек, взяв кружку, из которой Ральф обычно пил чай и кофе. — Я не понимаю, зачем тебе надо объяснять очевидные вещи, но ладно, — выдохнул воспитатель. — Если ты влюблен, то всё, что тебе хочется — быть рядом с ней или с ним, не важно. Смотреть, говорить, касаться, молчать и так далее. Это если о психоэмоциональном состоянии говорить. Стервятник макал язык в сладкий рубиновый портвейн, пахнущий фруктами, и попеременно откусывал то от куска сыра, то от грушевой дольки, нанизанных на острые ногти левой руки. — Что ты так на меня смотришь? — спросил Ральф, чувствуя себя неуютно под изучающим светом жёлтых глаз Птичьего Папы. — Слушаю и запоминаю, — спокойно ответил Стервятник. — В чем разница заниматься сексом с мужчиной или женщиной? — В том, что женщины всегда отдают, а мужчины всегда берут. — Какое-то эфемерное объяснение, вы не находите? Всё тот же вежливый бесстрастный дипломатический тон, только во взгляде Птицы что-то изменилось. И Ральфу стало жарко от того, с какой неспешной подробностью его рассматривал Стервятник, начиная от пальцев босых ног и заканчивая чуть влажными волосами на голове, вдруг стало неловко, что из одежды на нем только брюки и он не успел надеть рубашку после душа. — Это больно первый раз? — Это зависит от обоих, — Ральф стряхнул с себя наваждение бесстыжих глаз Большой Птицы, — от их желания, опыта и отношения друг к другу. — Сладко, но вкусно, — Стервятник поставил кружку с недопитым портвейном. — Благодарю и доброй ночи.***
Домовская жизнь никогда не давала расслабиться полностью и просто спокойно исполнять свои обязанности. Наличие девушек от первого восторга привело к ещё более частым дракам. Сначала за внимание какой-нибудь девчонки, а потом, ожидаемо, к дракам между парнями и девушками. Так что Р Первый без работы не сидел. Клетки не пустовали, а у Пауков всегда было на ком тренироваться, накладывая швы и обрабатывая ссадины, порезы и укусы. Ральфа так и подмывало спросить Стервятника, определился ли тот со своей ориентацией, но всё что-то отвлекало. За три недели с их последнего разговора ни разу не было так, чтобы они остались наедине, а задать вопрос при всех мешала профессиональная этика. За недели, прошедшие после разговора под рубиновый портвейн, Стервятник обошел практически весь Дом. Он всегда очень скрупулезно подходил к любому виду исследований. Так или иначе, он прикоснулся ко всем парням в доме, за исключением Фазанов. И сделал вывод, что мужское общество ему гораздо более приятно, нежели женское. Никто и внимания не обратил на проснувшуюся вдруг в вожаке Птиц общительность. Разве что Сфинкс, подставляя лысину под платок Стервятника, которым тот стирал вонючую метку Нанетты, как-то удивлённо посмотрел майскими жуками в вечерние глаза Большой Птицы. И Рыжий, ухвативший Папеньку за локоток и, шумно сопя, сообщивший в ухо, что он поддержит коллегу в любом направлении, даже узкоколейном, и готов раскачивать стервячий насест по три раза на дню. Неохваченными прикосновениями Большой Птицы остались только Лорд и Курильщик, и для чистоты эксперимента Стервятник решил все-таки проверить свои ощущения и на этих двоих. Но бедный фазанёнок при виде вожака третьей спальни так хрестоматийно пугался, всячески стараясь скрыть свою неприязнь, что он решил не насиловать юную психику своим присутствием. Не ровен час, упадёт парень в обморок, и объясняйся потом. В один из вечеров он даже пообнимался с пьяненьким Лордом, но вялые объятия эльфийского красавца оставили Птицу равнодушным. Мурашки не бегали, сердце не ёкало, руки не потели, ноги не слабели. Беда была в том, что никто из сверстников не вызывал в душе Большой Птицы ничего большего, чем дружеская симпатия. Никого не хотелось обнять или, упаси боже, поцеловать. Не было ничего нового и будоражащего ни в задушевных беседах со Сфинксом, ни в совместном пении с Валетом после распития ядрёной настойки Табаки, ни в коллегиальном посещении процедурного кабинета в Могильнике в компании Рыжего, Мертвеца и Лавра.***
Самыми тяжёлыми днями в работе Ральфа были «месячные» у Акулы. Директор обладал невероятным талантом высосать все соки своим паникёрским настроением и жутким занудством. После таких бесед казалось, что весь мир вокруг превращается в серый, безжизненный, лишенный красок негатив. Не было сил даже толком раздеться, и Ральф сидел в расстёгнутой рубашке с висящим на шее тряпичным языком галстука. Он, кажется, даже задремал или впал в оцепенение, потому что не услышал стук в дверь и дёрнулся от неожиданности, стряхивая сонный морок, увидев перед собой хромоногого Стервятника. — Что на этот раз, — вяло спросил Чёрный Ральф, — целибат? — Я не столь безнадёжен, — усмехнулся Птица, присаживаясь на диван. — Определился? Птичий вожак приподнял уголки губ в подобии улыбки и положил трость на пол сбоку от дивана. Каких-то жалких двадцать минут с беззубой пятнистой рыбиной, и Ральф чувствовал себя старым, пыльным, бездушным мешком, не способным связно мыслить и говорить. — И что решил? — Ральф закрыл глаза и откинулся на спинку. Затылок ломило от тупой боли, и хотелось просто побыть в тишине. Стервятник молчал, и могло показаться, что в кабинете никого не было, но он слышал дыхание парня, сидящего рядом. Молчит и хорошо, может, посидит и уйдёт, так ничего и не сказав. Птица был трудно предсказуем и мог отколоть что угодно. — Проблема в том, что, как вы справедливо отметили, — голос Стервятника заставил поморщиться: боль только притихла — и тут же огненным шаром вспыхнула опять, — мы все знаем друг друга и в наших прикосновениях нет ничего интимного. — Стервятник, от меня-то чего надо? — в который раз за эти дни спросил Р Первый, преодолевая желание отрубиться в сон здесь и сейчас. Шорох ногтей по обивке отозвался неприятной пульсацией в голове. «Заболеваю, наверное», — отстранённо подумал Чёрный Ральф. — Остаётесь только вы, — тихо прошептал Птица, что, не раздражай Ральфа любой звук, он бы, пожалуй, и не услышал. — Разрешите? — Стервятник стоял напротив него так близко, что практически касался коленями его ног. — Что? — с трудом выговорил Ральф. — Вашу руку. Ральф смотрел на протянутую узкую ладонь с каплями острых ногтей, запястье, на котором едва заметной паутинкой проступали сиреневые венки. Эту руку можно было бы счесть женственной — впечатление портили узловатые суставы пальцев, и запястье было всё-таки слишком широким для девушки, а вот все эти браслеты, кольца, серьги и ключи, макияж… Но Стервятнику это удивительно шло. Прошло каких-то два года, а Ральф с трудом мог вспомнить его былого. Обычный парень: джинсы, кеды и пучок соломенных волос. Как бы чудовищно это ни звучало, но смерть брата превратила Стервятника в весьма одиозную фигуру, которую сложно было не замечать в общедомовском многоцветье. Чёрная подводка делала необычайно светлые, для карего оттенка, глаза Птицы ещё более магическими, придавала им невозможный солнечный цвет. С такими глазами зовут в ад и провожают из рая, шепчут проклятия в спину или исступленно молятся о здравии врагов. У Ральфа сегодня не было ни сил, ни желания бороться с птичьим колдовством и уж тем более держаться за руки. Он просто закрыл глаза, полагая, что это будет достаточным ответом для настырного гостя. Только его согласие всего лишь никому не нужная формальность, вежливость, условная дистанция, которую в Доме каждый волен соблюдать так, как ему нравится. — У вас тяжёлая рука, — проговорил Стервятник, удерживая его кисть за запястье и водя ногтями по линиям на ладони. Почему-то эти нехитрые заигрывания вытесняли боль из головы Р Первого, позволяя безболезненно открыть глаза. — Гадать будешь? — усмехнулся Ральф, не отнимая руки. — Зачем? — мягко улыбнулся Стервятник, не поднимая головы и поймав руку воспитателя в плен своих ладоней. — Ваше будущее предрешено. Боль угнездилась в левом виске и ворочалась там, пытаясь пристроить своё шипованное иглами тельце поудобнее. Ральф резко зажмурился оттого, что его мучительница воткнула одну из своих спиц ему в глаз и казалось, что глазница сейчас взорвётся от отблеска фар какой-то машины, отразившегося в стекле окна. «Надо бросать курить, — мысли Ральфа были похожи на ржавую цепь, со скрипом наматывающуюся на причальную тумбу, — и бросать к чертям эту работу. Не надо было возвращаться». — Слишком поздно, — холодные кольца дотронулись до пульсирующего виска воспитателя, и боль изумлённо притихла. — Что? Стервятник стоял всё так же непозволительно близко, держа его за руку и касаясь тыльной стороной ладони его виска. Костяшки пальцев оцарапались о потемневшую от проступившей щетины щеку Р Первого, а ноготь указательного пальца очертил контур верхней губы. — Что ты делаешь? — высохшей глоткой переспросил Ральф, забирая руку из костистой лапы, перебирающей его пальцы. — Свой выбор, — золотые солнца глаз двоились в сгущающихся сумерках, а ломота в теле только усиливалась. — Вам надо поспать. — Мне надо поспать, — покорно согласился Ральф, обрушиваясь в изнуряющий сон, в котором кружились чёрные перья, бил озноб, под непрестанным наблюдением чьих-то пристальных глаз, а в голове кувалдой выстукивали слова «свой выбор, свой выбор, свой выбор».***
Стоя утром у столовой, Ральф мял в пальцах сигарету и мучился между желанием закурить и обещанием себе курить поменьше. Настроение было ужасное, как и самочувствие; в мышцах противная ломота и мерзкая дрожь от пробегающего по спине озноба. — Надо меньше курить, — пробормотал себе под нос Ральф, прикрывая глаза от опасного сочетания цветов на кучке Крыс, ломящихся в общепит. — Это точно, — поддержал Рыжий, остановившийся рядом. — Капля никотина, дохлые кони, и всё такое. Ральф удивлённо посмотрел на крысиного вожака. — Я вас, конечно, поздравляю и желаю всего-всего, — как ни в чём не бывало продолжил Рыжий, притираясь к стенке рядом с воспитателем, — но если мало ли вы там разругаетесь или ещё чего, принципы повылезают, вы мигните мне, ладно? Рыжий улыбнулся, отвесил поклон и пижонской походочкой отправился в кормушку. Размышляя над тем, чтобы это значило, Ральф всё-таки воткнул сигарету в зубы и уже почти поднёс язычок пламени к кончику, когда напротив воздвигся Сфинкс и приморозил его руку суровым взглядом. — Не ожидал от вас, — тяжёлым тоном обронил лысый, — не знаю, как так вышло, но будьте с ним помягче. За спиной Сфинкса Слепой демонстрировал воспитателю улыбку с выбитым клыком и большой палец правой руки, вздёрнутый вверх. — Поздравляю, поздравляю, — к Ральфу протиснулся Табаки, толкнув Сфинкса под колени коляской, — не слушайте никого! Вы прекрасно смотритесь вместе. Самая обсуждаемая новость Дома. Подумать только, кто бы мне сказал об этом пару лет назад, я бы бросил в него камень! — Вы совсем страх потеряли, сукины дети? — воспитатель вытащил изо рта измятую сигаретку, начиная догадываться, о чём речь. Вчера у него был Папа Птиц с очередным уточняющим вопросом, но, о чем они говорили, он не помнил. В сознании всплывали какие-то невероятные картинки, которые Ральф списал на своё болезненное состояние и бредовые видения, вызванные температурой. — Омлет, омлет и булки с сыром, — пропихнул затор из состайников в столовую Лэри. — Чего встали-то? Гнусные улыбки птичьей стаи и предложение Ангела спеть торжественную оду по случаю обретения друг друга только укрепили Р Первого в мысли, что причина кроется в Стервятнике. Папаша нашёлся у двери его кабинета. Пропустив Птицу вперёд себя, Ральф закрыл дверь и молча смотрел на парня в ожидании пояснений. — Я сделал всё, как вы сказали, — проскрипел Стервятник, подходя ближе. — Даже с Лордом пообнимался в рамках исследования. Результаты оказались для меня неутешительными — никто не вызывал во мне желания коснуться его повторно, не говоря уже о поцелуях и всём прочем. Хотя, безусловно, свой пол мне оказался ближе, чем противоположный. Чертова простуда, от которой противная слабость и дрожь в теле и руках. — И какой из этого вывод? — как можно спокойнее спросил Ральф. — Либо вы соврали, либо надо проверить всё то же самое на том, кто давал советы, что я и сделал. — И? — И я выбрал вас, — Стервятник подтянул узел небрежно повязанного галстука, а Ральф потерял дар речи. — Вам надо лежать, а то совсем разболеетесь, а вечером принесу вам малинового варенья. — Какое, к чертям собачьим, варенье?! — смог наконец выговорить Ральф, стряхивая с себя бесстыжие руки, которые уже посчитали все пуговицы на рубашке и поправили пряжку ремня на брюках. — Никаких нас нет и быть не может. — Уже есть, — Стервятник был непробиваем в своей вежливой самоуверенности. В кабинете Чёрного Ральфа редко когда кричали, а точнее — никогда. Сам вызов на ковер к Р Первому был приравнен к допросу святой инквизиции, работе тайной канцелярии и застенкам гестапо. Сюда шли на подрагивающих ногах, а выходили, обливаясь потом и не всегда на свободу, иногда и прямиком в Клетку. А сегодня облезлая дверь с мутным стёклышком теряла чешуйки краски оттого, что Ральф сотрясал кабинет руганью, попутно читая одной «зарвавшейся, кривоносой и колченогой горгулье» заветы великих: Песталоцци, Руссо и Монтессори с Выготским. Стоящие за дверью прислушивались и тревожно переглядывались, когда к ярким эпитетам добавлялся грохот. — Это он кулаком по столу лупит, — успокоил товарищей Сфинкс. После риторических вопросов, выкрикнутых в адрес неизвестных основателей «этого ублюдочного Дома», в кабинете брякнуло стёклами окно и из-под двери потянуло сквозняком. — Курить собрался, — прокомментировал Слепой, выбирая с ладони кусочки штукатурки и закидывая в рот по одной, как монпансье. — Или выкинуть Стервятника, — Шакал дожевывал стыренный с завтрака бутерброд. — Да, Лорд, вам с Рыжей до этих двоих далеко. Смотри и учись, как надо. Огонь! Тайфун, цунами, буря и стихия! Далее «разрисованная физиономия», а вместе с ней и публика, стоящая в коридоре, познакомилась с некоторыми статьями и пунктами уголовного, уголовно-процессуального кодекса и комментариями к ним. В кабинете слышались глухие шлепки и удары. — Книги с полки падают, — пояснил Слепой взволнованным слушателям. Какое-то время за дверью было тихо, а потом по нарастающей зазвучал голос измученного воспитателя, как будто кто-то медленно, но уверенно подкручивал ручку громкости у магнитолы. Р Первый порадовал воспитанников владением великим и могучим и неожиданными словосочетаниями и склонениями, что вызвало живейший интерес и обсуждение в массах, томящихся у двери. — Тихо, блин, — шикнул Табаки, — я запоминаю! Когда мы ещё такое услышим. В кабинете Ральф сообщил всем и каждому, а точнее «пархатой заднице», что в гробу он видал весь этот ебланский Дом и плевать хотел на все неписанные законы и традиции, а Слепой (тут воспитатель добавил громкости) может пройти лесом, полем, огородом в компании плешивого Сфинкса и Длинной Габи. И его, Ральфа, не колышет, что там, кто выбрал, а «гнусной подлючей Птице», воспользовавшейся его болезнью, следует попридержать свои шаловливые ручонки, если он не хочет провести ближайший месяц в гипсе. Звук бьющейся посуды заставил вздрогнуть всех ожидающих появления Папы Птиц. — Вот это я понимаю любовь, — прижал ручки к груди Табаки, — слушайте и учитесь, дети мои. А то на вас посмотришь — и челюсть можно свернуть от зевоты. Сироп и сопли, а тут Зевс похищает робкую Европу! — И кто же из них Европа? — обиженно спросил Сфинкс, приняв попрёки в сиропных соплях на свой счёт. — Господи, Ральф, конечно, — отмахнулся Табаки. В логове похищаемой Европы что-то брякнуло, звякнуло, тяжело скрипнуло по полу и резко хлопнула фрамуга закрываемого окна. — В ГРОБУ! — прострадала, увозимая из отчего дома «Европа». — И ЧТОБЫ НИ НОГОЙ! Стервятник элегантно выплыл в коридор, сопровождаемый шумом бушующего в кабинете Р Первого, как раз в тот момент, когда к обществу прискакал Рыжий, пропустивший всё самое интересное. Аккуратно прикрыв за собой дверь, глава Гнездовища подправил потёкшую подводку в уголке глаза и одёрнул помятый пиджак. — Рыжий, — сорванной глоткой рявкнул Ральф, открыв дверь и наблюдая, как все собравшиеся сделали вид, что они случайно здесь оказались, — я тебе мигнул двумя глазами, твою мать! — Это нервный тик, — невозмутимо возразил Стервятник, снимая с рукава длинную вожжу своей же волосины. — Вам надо отдохнуть. — Никакой малины и чая, — Чёрный Ральф обвёл пальцем всех присутствующих, — никаких визитов, вопросов и «мы теперь с вами». Понятно? Стоящие у стеночки согласно закивали с самыми серьёзными лицами и дружно вздрогнули от резкого хлопка двери, вызвавшего обвал штукатурки с потолка. — Стервятник, у Слепого мёд есть, — тихонечко прошептал Табаки, сияя восторженными глазами, — очень хорошо от простуды, и он такой липкий и тягучий, слизывать можно с пальцев. Птица благодарно кивнул и подхватил вымазанного в побелке Слепого под руку. — Одолжишь медку, Бледный?
