Не отталкивая

Холодная вода озера совершенно не остужает — всё тело горит, внизу живота тянет и скручивает, а в голове не осталось ни одной приличной мысли. Одежды моментально тяжелеют, брызги попадают в глаза, волосы липнут к губам, а в горле пересохло. — Шиди Лю… — Шэнь Цинцю хватается за его плечи и инстинктивно прижимается к груди. Его всего трясёт от суккубьего дурмана, он чувствует, что теряет контроль. — Позволь мне помочь... Лю Цингэ горячий. Прикосновения к нему обжигают и до дрожи в руках хочется ещё. От него пахнет кровью, потом и необузданной яростью, что моментально подминает под себя. От него пахнет невысказанными желаниями и мечтами, что заперты по ту сторону веера и не имеют права существовать. Мускусом и сандалом. А ещё он впервые не отталкивает, не сторонится, не пытается остановить — наоборот, обнимает в ответ, грубо притягивая к себе, подхватывает под бёдра, тянет за пояс так, что тот не выдерживает и трескается. Его светлые, словно весеннее небо, глаза темнеют, и Шэнь Цинцю понимает, что тонет. Опускается на самое дно и тянет за собой других. Они взбаламутили воду, распугали рыбу и совсем позабыли, что являются главами пиков — достойнейшими из заклинателей. Яд давно уже впитался в кровь и бежит по венам, застилая взгляд красным маревом желания. Шэнь Цинцю считает бледные веснушки на острых скулах и забывает как дышать, когда кончик языка проходится по губам. Он сжимает пальцы на плечах, стягивает тяжёлое ханьфу и трётся пахом. Он прижимается ртом к голой шее, ловит стекающие капли и чувствует, как бешено бьётся пульс. Ещё немного — и его собственное сердце проломит рёбра. Внутри всё сжимается и скручивается узлами, когда гладят вдоль лопаток, задевают поясницу и скользят ниже. — Мы не должны! — Лю Цингэ хватает его за волосы и оттягивает от своей шеи. Нависает сверху, затмевая собою солнце, и неразборчиво шепчет ругательства. Его прикосновения огнём проходят вдоль позвоночника, а он сам краснеет. Их лица так близко, что они делят одно дыханье на двоих. Шэнь Цинцю кажется, что он вновь умирает. — Отпусти! — Шиди Лю… — Кадык нервно дёргается, мокрые волосы прилипли к скулам, а почти стянутое с плеч ханьфу уже не скрывает бледную грудь с затвердевшими сосками. Шэнь Цинцю проводит вдоль солнечного сплетения, гладит кончиками пальцев, едва царапая и ощущая, как крупная дрожь пробирает всё тело. Своё он уже давно не контролирует. — Я ведь не держу… И медленно подаётся бёдрами вперёд, трётся болезненно возбуждённым членом о бедро, каждым своим прикосновением заставляя тихо стонать. Едва давит на шею, вынуждая склониться и одним лишь взглядом прося отбросить стыд и самоконтроль. Мягкие губы накрывают его рот так резко и жадно, что моментально подгибаются колени. Они ласкают и терзают, сжигая изнутри, а глухие стоны застревают где-то в горле. Шэнь Цинцю зарывается пальцами в волосы, стягивая ленту и нежно отвечает, скользя языком по языку и едва прикусывая в ответ. Сегодня можно, сегодня никто не узнает и не осудит. Ничего необычного, просто лишающий рассудка яд, от которого нужно избавиться. Не расплетая рук, постоянно касаясь друг друга, они выбираются на берег. Путаются в тяжёлых мокрых одеждах, хлюпают водой в сапогах, спотыкаются о коряги и падают в высокую траву. Протяжные стоны смешиваются с бранью, ругань — с тихими смешками, и всё это тонет в долгих, алчных поцелуях. Тело к телу, так чтобы один жар на двоих, так чтобы вместе сгорать от торопливых прикосновений. Выгибаться в сильных объятиях, подаваясь вперёд и постыдно требуя большего. Безостановочно шептать просьбы, подгонять и выкрикивать имя, ненароком расцарапывая белые плечи. Прижимать руки к земле, закидывать ноги на бёдра и безостановочно целовать и кусать до красных отметин и опухших губ. Лишь бы это продолжалось. — Пожалуйста, ещё… — На выдохе произносит Шэнь Цинцю, и резкие движения рукой, что ласкает их плоть, становятся ещё более рваными. Язык проходится вдоль шеи, а после его кусают за сосок, оттягивая и щекоча. Так ярко, так много и непростительно мало. Хочется ещё. — Шиди Лю... И он смотрит подёрнутыми пеленою глазами, но понимает без слов. Берёт грубо и властно, не позволяя вести, отдаётся всецело и без остатка, подставляясь под смазанную в спешке ласку. И от этого ведёт сильнее, чем от самого крепкого вина. Яд выжигает всё внутри. Из-за него кровь кипит, воля и тренированный годами самоконтроль растворились в желании. Не осталось ничего, кроме дикой жажды и глаз цвета неба.