Надежда умирает последней

— Пчхи!!! Ариго сердито помотал головой, чувствуя себя сродни большому лохматому псу, отряхивающемуся после купания. Впрочем, он был уверен, что любому псу на его месте пришлось бы легче. Подумаешь, простуда! Ну насморк! Ну кашель. Жермон за много лет службы привык ко всему: чихать в седле, сидеть больным в засаде, ложиться заполночь с кружившейся от жара головой… Северные перевалы, встретившие поначалу изгнанника неласково, выковали из гибкой южной стали прочный прямой клинок, и он стал здесь куда больше своим, нежели иные уроженцы Торки. Однако белобрысую бестию с ледяными глазами, только по недоразумению до сих пор именовавшуюся его другом, это совершенно не интересовало. За четыре дня, что Ариго угораздило проваляться в постели, его растирали сначала касерой, потом тюрегвизе, настоянной на алатском перце, — и больной после спорил до хрипоты, доказывая, что чихает не от болезни, а от невыносимого запаха в комнате; поили тёплым солёным молоком с маслом и мёдом (Жермона ощутимо передёрнуло при воспоминании), заставляли дышать какой-то заваренной травой, похожей на солому, а отваром другой требовали полоскать горло. Заворачивали в одеяло и открывали окно настежь, пока подоконник не скрывался под наметённым снегом, а все присутствовавшие, кроме укутанного Ариго, не начинали чихать сами. Единственное, что во всём этом сумасшествии устроило несчастного генерала — один несчастный поход в баню, который Райнштайнер разрешил, посоветовавшись, кажется, со всеми доступными лекарями. Жермон был совершенно уверен, что друг, буквально поселившийся у его кровати, сговорился со всеми окружающими. Иначе отчего бы его офицеры и порученцы кивали, соглашались, поддакивали, но в его участи не менялось ровным счетом ничего? Проклятая болезнь как будто тоже была заодно с Ойгеном, который дорвался до полноценной заботы о непутёвом товарище, и не желала отступать, несмотря на все принятые меры. Стукнула дверь. Ариго узнал порученца Шарли и рванулся было встать с постели — к нему! по делу! — но Ойген, деликатно придержав его, впустил гостя сам. Молодой теньент с покрасневшим с мороза носом протянул барону какой-то довольно объёмистый пакет, отвесил обоим офицерам поклон по всей форме и коротко попрощался: — Господин командующий кавалерией желает вам скорейшего выздоровления, господин генерал! Молодцевато прищёлкнул каблуками и исчез за дверью. Развернув доставленный курьером свёрток, Райнштайнер положил на стол тёплые носки с козьим пухом, среди солдат нежно именовавшиеся «копытцами». Жермон заинтересованно вгляделся: ну хоть что-то действительно полезное, а не очередной инструмент для варварских пыток. Не то чтобы он хоть когда-нибудь мёрз — наоборот, ему почти всегда было жарко, даром что он, южанин, последние лет двадцать своей жизни обретался на севере, ставшем ему домом и родиной. Но небольшое разнообразие на фоне всего, что сотворил с ним за прошедшие дни друг, само по себе радовало. В свёртке, кроме пушистых обновок, обнаружился ещё небольшой коричневый конверт. Бергер бережно подцепил бумажный язычок, облизнул кончик длинного пальца, осторожно засунул его внутрь конверта и вытащил. Покрытым чем-то жёлто-коричневым. Снова облизнул. Явно скривился, насколько это позволила пресловутая северная невозмутимость, и удовлетворённо кивнул. Ариго настороженно-вопросительно воззрился на друга. Райнштайнер наставительно сообщил: — Всё-таки такую горчицу в Торке не найдёшь нигде, кроме как у самих южан. Я ещё в Эпинэ это понял. И я очень благодарен Себастьену Шарли за содействие. Завороженный таким вступлением больной почти с ужасом наблюдал, как барон расправил оба носка, щедро отсыпал в каждый из них содержимое конверта, скомкал носки и тщательно покатал их в бледных ладонях. Попытка отвертеться от надевания совершенно необходимого средства не привела ни к чему: с настырностью Райнштайнера могла бы поспорить горячность самого Ариго, но только когда он был здоров. Замотанный в одеяло почти до кончиков усов, с натянутыми носками, в которых уже начинало ощутимо припекать, доведённый почти до отчаяния Жермон не выдержал: — Ойген, сколько можно?! Я болею, но ты-то здоров! Сидишь со мной днём и ночью! У тебя есть подчинённые, которым нужно уделять внимание, документы, которые надо разобрать, письма для ответа! Наконец, я не думаю, что фок Варзов одобрит твоё постоянное бдение у моей постели… — почти жалобно и с затаённой надеждой закончил он. Командор Горной марки посмотрел на него ласково, как на большого ребёнка. — Я предвидел подобные осложнения, связанные с выполнением моих служебных обязанностей, и твои возражения на этот счёт, Герман. Они свидетельствуют о твоей похвальной обеспокоенности состоянием доверенных мне частей и в целом о твоём добросовестном отношении даже к исполнению службы другими, не говоря уже о тебе самом. Надежда в глубине души несчастного больного затрепетала и робко-робко начала расправлять радужные крылышки. Барон невозмутимо продолжил: — Поэтому, будучи полностью согласным с высказанными тобой соображениями, я немедленно после получения известия о твоей болезни направил господину главнокомандующему прошение о предоставлении мне двухнедельного отпуска для устройства личных дел. Ответ прислали вчера утром. Если есть необходимость, я покажу его тебе, чтобы исключить твои возможные сомнения. Бум! Тяжёлая печать маршала фок Варзов пригвоздила переливчатые крылышки к столу, так и не дав взлететь их обладательнице. Наутро Жермон сердито растирал горевшие ступни и расчёсывал лилово-жёлтые и коричневые кровоподтёки, оставшиеся на спине и груди от стеклянных банок, которые барон накануне распределял на нём со всей бергерской обстоятельностью и тщательностью. Сначала с одной стороны генерала, потом с другой. Вошедшего Райнштайнера больной приветствовал почти с яростью: — Да где ты достал эти изуверские орудия? Надо же было вообще такое придумать! — Ты совершенно прав, Герман, это очень продуманные инструменты. Вчера утром, после тренировки, мне повстречался барон Катершванц, который дал несколько совершенно бесценных советов относительно твоего дальнейшего лечения и снабдил меня всем необходимым… Жермон взвыл, представив, что ещё мог насоветовать другу Ужас Виндблуме, и как ему самому придётся это всё пережить. Ойген успокаивающе — хотя это выглядело не слишком правдоподобно в его исполнении — пояснил: — Герман, пойми, твоё здоровье очень ценно для армии и очень важно лично для меня. Я не могу пренебречь ни малейшей возможностью помочь тебе поправиться как можно скорее. К сожалению, на сегодня я должен буду тебя покинуть: некоторые дела требуют моего присутствия. Ариго не успел малодушно обрадоваться: дверь в прихожую снова хлопнула. Райнштайнер, которому уже было видно вошедшего в дом, обернулся к другу и показал белые зубы: — А вот и моя смена. До завтра, Герман. Поправляйся. Жермон с воспрянувшей надеждой уставился на вход в комнату. Свет в проёме заслонила высокая стройная фигура в безупречно сидевшем мундире и полковничьей перевязи. Повисшую тишину вежливо нарушил знакомый спокойный голос: — Доброе утро, мой генерал. Ариго упал обратно на подушки и обречённо застонал.