ждёт ответа

Пружинистым шагом Борис возвращался в отель. В кармане лежала аккуратно сложенная газета, он то и дело касался её сквозь одежду, будто боясь, что она вот-вот исчезнет. Сердце колотилось, гонимое адреналином, а от воздуха мутило, как от облака сигаретного дыма «Мы в выигрыше, Поттер!» — мысленно репетировал он. Портье посмотрел на него с подозрением, когда набирал номер Тео.  — Не отвечают, — сказал он. — Не может такого быть, — Борис покачал головой. — Пробуйте снова. — Извините, не положено. — Да ладно вам. Я его знаю! Я могу вам его имя назвать, номер комнаты, его день рождения, имя его мамы, да что угодно! Хоть номер социальной страховки! — тут он врал, но главное не факты, а убедительность. — Простите, сэр, но я не могу пропустить вас без его разрешения. — Ох, идите знаете вы куда! — Борис закатил глаза. Брови у портье приподнялись, глаза превратились в узкие щелочки: — Сэр, я вынужден попросить вас уйти. — Просто дайте подняться, лады? — Извините, но нет. Борис скривился: — Ваша взяла. Он развернулся, чтобы уйти, а портье вернулся к работе за компьютером. Борис оглянулся и как можно незаметнее пробрался к лестнице. Он снова осмотрелся, чтобы убедиться, что с ресепшена за ним не наблюдали, после чего взбежал по лестнице так быстро, как только мог. Сердце билось как бешеное, когда он бросился к номеру Тео. Молотя кулаком в дверь, он кричал: — Поттер, это я, я вернулся! Дверь слегка приоткрылась, потому что была не заперта, и держалась за счёт торчащей между ней и косяком газетой. Когда ответа из комнаты не прозвучало, Борис распахнул дверь. — Поттер! Номер оказался перевернут вверх дном, газеты разметались по полу, бутылки из-под выпивки всюду были разбросаны. Сердце Бориса пропустило удар, когда взгляд зацепился за тело Тео, распростёртое посреди кровати. — Поттер? Ноль реакции. — Поттер. Он бросился вперед, вцепился в воротник рубашки Тео, приподнял его над кроватью. Голова безвольно покачивалась. Кожа по бледности сливалась с рубашкой, которую надел Тео. Во рту у Бориса пересохло, подступила тошнота. Он стал ругаться, поток ругательств лился без логичного начала и конца. Он заставил себя остановиться и подумать, сделал глубокий вдох. Он справится. Ничего такого, с чем он ни сталкивался бы уже раньше. На комоде стоял пустой пузырёк из-под таблеток. Борис опять выругался. Таблетки, алкоголь, бог весть, ещё какая химия активничала в желудке Тео прямо сейчас. — Поттер, Поттер, — нужно поднять Тео. Нужно избавиться от химии, пока она не нанесла непоправимый вред организму. Борис потряс Тео за плечи, сначала слегка, потом сильнее, когда Тео всё не отвечал. — Поттер, давай же, — его голова опрокинулась, очки сползли ниже, на нос. — Поттер, — умолял Борис, уже отчаяннее. — Тео, — он стаскивал Тео с кровати, но вес его оказывался больше, чем на первый взгляд. Борис споткнулся. Из-за двери донёсся шум. Экономка замерла, с широко распахнутыми глазами наблюдая за сценой, которая раскинулась перед ней. Она вбежала в комнату и стала отталкивать Бориса, чтобы дотянуться до запястья Тео. — Нет! — огрызнулся Борис, крепче прижимая Тео к себе. — Убирайтесь! Всё под контролем! Она заговорила на голландском, но когда стало ясно, что её не понимали, перешла на ломанный английский: — Дайте взглянуть. Ему может понадобиться врач. — Нет. Никаких врачей. — Но она уже оттянула его с пути. Тело Тео упало на кровать. Борис бросился к нему, ухватился за плечи, встряхнул. — Тео, ну же, я клянусь… Женщина приложила два пальца к внутренней части запястья Тео, миг ждала, прикрыв веки, затем покачала головой. Борис смотрел на неё со смесью страха и гнева в глазах. — С этим я справлюсь! Просто позвольте мне… — Я вызываю скорую. Сейчас же. — Нет, — слабо умолял Борис, опускаясь на колени и обнимая Тео. — Никаких врачей! Женщина не обратила на него внимания, кинулась к телефону. Ему показалось, что сознание то покидало его, то возвращалось, поэтому он услышал лишь половину разговора на беглом голландском. — Поттер, — шептал он. Веки Тео затрепетали, и сердце Бориса сделало сальто. — Тео. — После этого голова его обвисла, не было и признака, что он мог слышать Бориса. Борис нащупал пульс: он был, но слабый, неровный под кожей, будто бабочка, только вылупившаяся из кокона, трепещущая, но живая, едва ли живая. — Тео, — снова бормотал он, поднося запястье к своим губам. Стоило экономке повесить трубку, как мир задвигался чересчур быстро для не успевающего за ним следить Бориса. В номере вдруг стало тесно, медики толкались вокруг, отодвигали его от Тео и не обращали на него внимания, даже когда он свалился на пол, а лицо побледнело, как у трупа. Они уложили Тео на носилки, а Борис ощутил, что кричит, но не слыша собственного голоса, он следовал за ними по коридору, спотыкаясь и умоляя оставить Тео ему, чтобы он мог о нём позаботиться. Кто-то опустил руку ему на плечо, но он скинул её, чтобы кинуться вперёд, к Тео. Перед отелем припарковалась машина скорой с включенными мигалками, задние двери были распахнуты, санитары ждали, чтобы помочь с носилками Тео, втаскивали его внутрь. Чья-то рука снова обхватила Бориса, мешая ему запрыгнуть в машину, вслед за Тео. — Тео! Чёрт побери, отпустите меня! — он боролся в руках мучителя, но тот не отпускал, и Борис беспомощно наблюдал, как Тео погрузили в карету скорой помощи, закрыли двери и стали отъезжать, а сирена всё ещё сотрясала воздух. Он упал коленями на холодный тротуар, и увидел на нём горячие слёзы, они капали со щёк. Мужчина, помешавший ему последовать за Тео, тоже сидел рядом на коленях, одной рукой придерживая его за плечо. — Они отвезут его в больницу, — тихо сказал он, будто Борис был так глуп, что сам этого не понимал. Голос оказался приятным, с голландским акцентом, звучащий с примесью немецкого или польского диалекта. — Можно и тебя туда отвезти. Там просто убедятся, что с ним всё в порядке, так же? Он в надежных руках. Сердце падало всё ниже и ниже. Борис ещё чувствовал под рукой слабое биение пульса Тео. — Всё будет хорошо. Меня зовут Генри, — парень похлопывал спину Бориса в, как ему казалось, утешительном жесте. — Мы тебя к нему отвезём, хорошо? Он не ответил, но Генри всё равно повёл его к машине, тихо переговариваясь с несколькими постояльцами отеля, которые вышли, чтобы посмотреть из-за чего весь шум. Борис молча сел сзади, глядя перед собой на потрескавшуюся кожу водительского сиденья. Кровь билась в ушах, мысли двигались так быстро, что он не мог ухватиться за них, один и тот же образ прокручивался перед мысленным взором: Тео, лежащий в номере посреди кровати, с пустой рюмкой в руках; человек, ожидающий, когда за ним придёт смерть.

***

После трех часов ожидания каких-либо новостей от лечащего врача, медсестра предложила Борису вернуться в отель и привезти вещи Тео, потому что скоро он должен был прийти в сознание и ему было бы приятно переодеться в домашнее, — так сказала ему она. Борис не нашёл в себе сил на спор, поэтому оторвался от лавочки перед палатой и направился ловить такси. Когда он вернулся в отель, портье бросил на него озлобленный взгляд. Борис показал ему ключ от номера Тео, нахмурив брови, сжав челюсти и вскинув в вызове подбородок. Портье слегка покачал головой, но не бросился останавливать Бориса, когда тот направился к лестнице. Не то что бы у Тео было много вещей, он ведь уезжал из Нью-Йорка лишь с одной сумкой, и Борис как раз размышлял: стоило ли зайти в магазин, чтобы прикупить что-нибудь чистое, несколько пар сменной одежды для них обоих, как тут ему на глаза что-то попалось. На столе из-под книги торчал кончик конверта. Борис его вытащил. На лицевой стороне было выведено его имя — Борис безошибочно определил деккеровский почерк, хотя он очень изменился с времен, когда они были детьми. Давно сгинули грязные каракули, которыми были написаны домашние задания, на смену им пришли красивые буквы, их легко спутать с работой каллиографа. С первого взгляда стало ясно что это, и Борис ощутил горечь во рту. Он, конечно, подозревал, что такое может произойти — Тео всегда был на грани, ещё в детстве, но сейчас-то всё хорошо, они оба в безопасности, картина вернулась, но он понимал, что Тео ещё не был в курсе всего. Тео, — дошло до Бориса, — даже не надеялся, что он вернётся за ним. «Ты идиот, Поттер», — с сожалением подумал он. Борис оглядел комнату, будто за ним могли следить, после чего дрожащими руками вскрыл конверт. Бумага была из гостиничного номера, её исписали чернилами, которые в некоторых местах подтекли, будто на них что-то капало. Думать о том, что могло капать, Борис даже не хотел. Борис, Я начинал это письмо уже полдюжины раз. Как всегда, когда речь заходит о тебе, я не знаю что и как сказать. Есть бесконечная череда вещей, о которых я бы тебе так хотел поведать, но я не могу выразить что-либо из этого. Не знаю, надеюсь ли я снова тебя увидеть, но лучше не надо. Не знаю, смогу ли решиться на это снова, если увижу тебя хоть раз. Так что, наверное, действительно лучше не надо. Сердце Бориса подскочило к горлу. Если бы он подошёл раньше, если бы не застрял в пробке, если бы выехал заранее, если бы что-нибудь изменил, то успел, и ничего из этого не было бы. Он глубоко вдохнул и выдохнул. Это его вина. Во всём виноват он. Я устал. Это единственное, чем могу я оправдываться. Я знаю, что у тебя бы на это нашлась какая-нибудь колкость (я прямо вижу твоё выражение лица, расслабь брови, сделай лицо попроще). Но я, правда, боролся, Борис. Так долго боролся. Я устал. Что мне ещё остаётся сделать? Картина пропала. Я потерял её. В этот раз — навсегда. Я не смогу вернуть её. Может быть, ты бы смог. Но для тебя она никогда не значила то, что значила она для меня. А я устал. Устал бежать, прятаться, желать смерти. Есть ли смысл жить дальше? (о да, я знаю, что у меня миллион ответов на этот вопрос, потому что для тебя они действуют. я обдумал их все. и смысла не вижу). Что ж, похоже, самое время мне попросить прощения. Думаю, мне жаль, что я оставляю тебя со всем разбираться, жаль, что я взваливаю на тебя эту ношу, снимаю с плеч своих и перекладываю на твои. Тебе не надо ни перед кем объясняться — я сделаю это сам. К этому письму прилагается стопка других. Ты их найдёшь. Но сделай, пожалуйста, одолжение. Скажи Хоби, что я ему благодарен. За всё. Навести его за меня. Задержись, если сможешь. Ему станет одиноко — я уверен, что он с удовольствием может показать тебе мастерскую, если ты поинтересуешься. Я сожалею, но не о том, что собираюсь сделать, а о том, с чем оставляю тебя. К этому всё и шло, не так ли? Я много лет качусь к краю. Если бы мою жизнь описывали в книге, то это был бы великий момент откровения, осознание Высшей цели, причины моего бытия. Причина — спасти картину. А с этим я налажал. Она исчезла. Ни одно из твоих чудес не сможет исправить то, что я в этот раз натворил. Здесь между абзацами остался большой пробел и несколько чернильных пятен, будто Тео целую вечность барабанил ручкой, подбирая слова, чтобы высказаться. Полагаю, что если моя история подходит к концу, то я должен сказать тебе ещё об одной вещи, о которой я хотел сказать ещё кучу лет назад. Я люблю тебя. Это звучит не к месту, да? Как бы то ни было, уже слишком поздно. Я не специально так (хотя с трудом верится). Я хотел сказать раньше, столько раз, что миллион — слишком маленькое число, чтобы подсчитать их. Во время ночей в Вегасе… я почти признался. Но я не хотел оттолкнуть тебя. Я думал, что именно ты понимал, что мы заходим слишком далеко. И я боялся, что если признаюсь, ты либо сбежишь, либо это заведёт в такие дебри, что я не справлюсь. Я и так едва мог с тобой справиться. Я хотел сохранить наши отношения такими, какими они и были. Никогда до конца не понимал почему. Судьба — штука смешная, не находишь? Ты должен задаться вопросом, может быть, есть что-то, что нарочно нас сводило? Может быть, всё сводилось к «мы»? По крайней мере, сводилось к моей любви к тебе. У меня не было шансов в борьбе с нею. Мне хотелось бы думать, что я сопротивлялся этому чувству, но, честно говоря, я не пытался. Правда в том, что я никого никогда не любил так, как люблю тебя. Это меня испугало. Это заставило меня задуматься: если судьба действительно существует, то она заставила меня пройти через все испытания, только чтобы привести к тебе. Были ночи, когда я гадал: стоило ли терять маму ради встречи с тобой? До сих пор не знаю, какой из ответов хуже. Я думал, что нет, не стоило. Нет, наша встреча не стоила её потери, она не может стоить хоть чего, что я получу взамен. Но в некоторые ночи я отвечал: «да». Да, её смерть этого стоила. Стоила того, что я получил взамен. Если бы она не ушла, не пришёл бы ты. Потерять её стоило, если я обретаю тебя. Потому что я любил тебя, как бы ты не относился ко мне, и в этом чувстве я ощущал себя неодолимым. А потом ты ускользнул от меня, и мне показалось, что судьба сыграла со мной злую шутку. Наказание от Вселенной. Хорошее во мне никогда бы не перекрыло дурное и уж точно, не перевесило бы его. Если я поверил, что свела нас судьба, то, выходит, развела она же. А кто я такой, чтобы тягаться с судьбой? Но да, я люблю тебя. Любил, люблю и буду любить. Если моя любовь к тебе была неизбежностью, то наша встреча тоже была неизбежна. И Вселенная до сих пор спрашивает меня: стоила ли она того? Да. Стоила. Твой, Поттер. Слёзы текли по щекам Бориса. Он не заметил, когда заплакал. Он потерял счёт времени, не знал, сколько стоял тут, глядя в письмо, а слова сливались в одно пятно. Его пальцы дрожали, он проводил ими по строчкам, снова и снова, пока кожа не испачкалась чернилами. Тео сидел тут и писал всё это, сумбурную вереницу слов для Бориса и только для него одного, извинение, признание, горе сконцентрированное в аккуратном почерке. Взгляд фокусировался на одной и той же строчке: я люблю тебя. Тео любил его. Тео всё ещё любил его. Любил, люблю и буду любить. Как бы судьба не влияла на них, они вновь оказались вместе, Тео любил его, и Борис не собирался позволить снова их разлучать.

***

В больницу он возвратился с сумкой Тео и новым свитером из магазина, который попался на обратном пути. Человек за стойкой встретил его взглядом и сочувственно улыбнулся. Борис напрягся; он не хотел, чтобы его жалели. Он хотел видеть Тео. Наконец, они разрешали посетить палату. Тео ещё спал, но сейчас его жизненные показатели стабилизировались, — сообщила медсестра. Скорее всего, Деккер скоро должен проснуться. Просто нужно избавиться от всей гадости, дать телу шанс начать восстановление. Она сообщала это так, будто у Бориса никогда не было опыта с передозировками, но он держал рот на замке. Здешнему персоналу не обязательно знать все подробности его прошлого. Достаточно, что они всё-таки находились в больнице; теперь их очень легко выследить. Было много людей, которые хотели бы, чтобы Борис сейчас был мёртв. Ему пришлось напомнить себе, что никто на самом деле не знал, кто такой Тео. Пока что они в безопасности. В комнате было жутко тихо и пусто. Через окно проникал чистый и белый, слабый зимний свет, напоминающий об антураже фильма ужасов, снятого в психбольнице. Без тепла Тео всё в комнате не имело жизни. Борис сел на стул рядом с кроватью, на один из тех стульев, что казались удобными, но ты чувствовал на них себя так, словно сидел на бетонной плите. Борис ждал, держа обмякшую руку Тео в своей. Без очков Тео выглядел старше. Мальчика, в которого Борис влюбился во времена Вегаса, давно не видно. Просто он был спрятан, глубоко погребён под дорогими костюмами, под очаровательными, но фальшивыми улыбками, под чеками с пятью нулями, но Тео — его Тео — до сих пор был на месте. Борис осторожно провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Тео, и ему на ум всплыла цитата. Фраза, которую он не знал от кого слышал, но всё равно запомнил: «Я бы узнал его по одному прикосновению, по запаху, я бы и слепой узнал его, по дыханию, по звуку, с каким его ноги ступают по земле. Я узнал бы его и в смерти, и в конце времен»*. Несмотря на всё, что с ними случилось, Борис эгоистично считал Тео своим. Эта ревность, зародившаяся десять лет назад, проявлялась кислым привкусом во рту, когда на Тео обращал внимание кто-то, кроме него, Бориса. Ревность путешествовала с ним, как кусок жвачки, прилипший к ботинку, и он не мог избавиться от неё. Она давала о себе знать каждый раз, когда картина переходила из рук в руки, она жгла, когда картину брал кто-то, кроме Бориса, кто своими грязными руками не знал, как с ней правильно обращаться. Ревность возникла опять, когда Борис понял, что в жизни Тео появилась женщина, девушка из высшего общества, самая красивая из всех в комнате, в любой комнате, в какую бы она не вошла — человек того же, что и Тео, круга. Круга шитых на заказ костюмов, дорогих картин, фальшивого смеха среди разговора четы Барбуров. Ревность кипела в груди Бориса с того самого дня, когда он впервые понял: Тео — его лучший друг, и становилась всё более глубокой и прогорклой, когда Борис натыкался на то, что начал в него влюбляться. Ревность приходила, когда Борис наблюдал, как Тео взаимодействовал с людьми, считавшими, что они знали Тео. Борис почти насмехался над тем, насколько они ошибались. Никто на земле не знал Тео так, как знал он. Если бы люди узнали Тео, они испугались бы. Если бы они могли видеть сквозь внешний лоск, который Тео навёл с тех пор, как Борис видел его в последний раз, они бы поняли, насколько он сломан — как сломаны они оба, и увидели бы, как их сломанные части снова соединяются, когда они вместе. Люди не знали его Тео. «Я бы и слепой узнал его, по дыханию», — вспоминал Борис, проводя пальцами по ладони Тео, прощупывая линии его вен и бугорки на костяшках пальцев, которые он запомнил, когда они были детьми, и никогда не позволял себе забывать. Он на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к ровному, успокаивающему дыханию Тео, которое раньше убаюкивало его много ночей подряд. «Я люблю тебя», — подумал он, открыл глаза и увидел, как трепетали у Тео ресницы, отбрасывая на щеках тени. Его рука шевельнулась в руке Бориса, и Борис прикусил нижнюю губу. Прошло ещё несколько мгновений, совершилась пара микро-движений, почти незаметных, прежде чем глаза Тео медленно открылись. Он растерянно моргал и оглядывался. Борис сглотнул ком в горле:  — Тео, — прошептал он. — Борис? — голос Тео был слабым и хриплым. — Тео, — улыбка появилась на лице Бориса, и слёзы, которые он сдерживал, вылились наружу. — Тео. — Что?.. — Ты в порядке, — заверил Борис, крепче сжимая его руку. — Всё в порядке. Голова Тео снова упала на подушку, и он неуверенно кивнул, слабо пожимая руку Бориса в ответ. Борис встал со стула и наклонился, чтобы оставить поцелуй ближе к волосам Тео, на миг прижал их лбы друг к другу, затем он заставил себя отступить и поспешил к двери. Проходящая мимо медсестра заметила, как он махал ей. Прошло некоторое время, прежде чем ему разрешили вернуться к Тео, несколько мучительных мгновений, когда всё, что он мог делать: выжидать снаружи, просовываясь внутрь, чтобы посмотреть, как доктор тихо разговаривал с Тео. Борис видел, что Тео устал, растерян и напуган, а Тео продолжал оглядывать комнату, как будто он что-то искал — он искал Бориса. А потом его впустили обратно, и он бросился к Тео, уткнулся лицом ему в шею и шептал: «Тео, Тео, Тео, Тео» его коже, а Тео обнял Бориса, положив руку ему на поясницу, и прижал ближе к себе. — Я в порядке, — пробормотал Тео. — Борис. Борис кивнул и отстранился, вытирая нос рукавом, и жалко шмыгнул. Медицинский персонал благоразумно покинул комнату, предоставляя им больше собственного пространства. — Борис. — Поттер, — Борис едва улыбнулся. — Что… — Я вернулся в отель, а ты… ты был там, — он с трудом сглотнул, взмахнул рукой. — Алкоголь. Таблетки. Я пытался поднять тебя, а потом эта дурында экономка ворвалась и вызвала скорую, я не хотел, чтобы она её вызвала, я пытался помешать ей… — Борис. —… ведь я сам мог бы справиться с этим, нам не нужны врачи, я через такое уже проходил… — Борис, — Тео встретился с ним взглядом. — О чём ты толкуешь? Борис нахмурил брови. — Ты не понимаешь? — Я не знаю… — Поттер, ты хотел убить себя. Тео покачал головой: — Нет, всё было не так… ты не понимаешь, я… — Поттер, — тихо выдохнул Борис. Он достал сложенный конверт из кармана. При его виде лицо Тео побледнело, и что-то встало на место. — Борис, это не то… — Предсмертная записка, разве нет? Одна из нескольких? — рот Тео превратился в тонкую линию, он едва заметно кивнул. Борис прочистил горло и положил конверт обратно в карман. — Ты её читал. — Да. — Прости. — За что? Он выглядел немного раздраженным.  — За это. Я никогда не имел в виду… ты знаешь, в каком душевном состоянии я был, когда писал, там всё не обязательно правда… Борис склонил голову набок. Улыбка грозилась расцвести на его лице, и в менее напряжённых обстоятельствах так случилось бы. — Значит, ты лжёшь? Последняя весточка от живого тебя, а ты лжёшь? — Я не это имею в виду. — Но именно это ты говоришь. — Борис, — сказал он, его глаза умоляли Бориса либо заткнуться, либо выложить уже, чего же он хочет. Это выражение было более чем знакомо Борису. — Тео, — он почти шелестел, боясь, что если заговорит слишком громко, то, что удерживало их вместе, разрушится. — То, что ты написал, правда? — Где именно? — Ты хочешь заставить меня произнести это вслух? — Тео пожал плечами, его глаза за стеклами очков выглядели кротко и испуганно. Борис покачал головой. — Это стоило того. Ты влюблен в меня. Фраза повисла в воздухе между ними. В легких Бориса не было кислорода — он застрял в горле, грозя задушить. Вселенная сжалась, чтобы уменьшиться в этой комнате, неотвратимая гибель солнца, взрывающегося в пространстве между их телами, в пространстве, где рука Тео свободно лежала на матрасе, где пальцы Бориса шевелились, отчаянно пытаясь дотянуться до Тео. Если бы он признался ему, были бы они здесь? Если бы Борис сказал правду, когда должен был, в тот краткий миг, пока Тео не сел в такси, когда казалось, что время остановилось, пока Тео смотрел на него, пока такси замерло позади, пока Луна возвышалась над ними, замирая в небе. Если бы вместо того, чтобы откладывать, Борис сказал ему, крича на весь мир, что влюблен в Тео? Если бы он так и сделал, остался бы Тео… поехал бы с ним Борис? Если бы Тео дал ему всего день, даже меньше, где бы они сейчас были? Кем был бы Борис, если бы не потерял Тео? — Это правда, — наконец произнёс Тео, отводя взгляд. — Всё правда. — Поттер, — Борис снова сглотнул ком в горле. — Тео. Посмотри. Посмотри на меня. Борис сделал шаг к кровати, осторожно обхватил подбородок Тео и приподнял его лицо. Они пристально смотрели друг на друга, напряжение между ними росло, оно обволакивало всё тело Бориса, сдавливая грудь и заставляя сердце сбиваться с ритма. Губы Тео приоткрылись, и он потряс головой, пытаясь убрать прикосновение Бориса, но Борис скользнул рукой по подбородку Тео, затем наклонился достаточно медленно, чтобы не напугать, но достаточно быстро, чтобы застать врасплох, когда он прижал свои губы к его губам. Как и в ночь отъезда из Лас-Вегаса, Тео оставил поцелуй без ответа. Стоило Борисy отстраниться, Тео посмотрел на него широко раскрытыми глазами, с разинутым ртом, на щеках появился лёгкий розовый румянец. Борис качнул головой. — Тео, — пробормотал он, проводя большим пальцем по щеке Тео. — Я люблю тебя, — это почти шепот, скорее выдох, и Тео опустил глаза, когда сказал это. — Хорошо, — Борис улыбался. — Я надеялся, что ты не соврал мне. — Борис. — Да, Поттер? — А ты… — Люблю ли тебя? — он приподнял бровь. — Я думал, это очевидно. — Тебе не обязательно говорить об этом. — Поттер, — перебил Борис и снова поцеловал. — Послушай меня. Я люблю тебя. Любил, люблю и буду любить. Я люблю тебя с детства, idiot. Как ты думаешь, почему я стащил-то твою картину? Тео без энтузиазма пожал плечами. Борис закатил глаза. — Двигайся. Увидев смущенное выражение лица Тео, Борис вздохнул и похлопал его по рёбрам. — Давай, давай. Я хочу к тебе. Кровать не была настолько большой, чтобы им можно было уместиться, но они каким-то образом справились. Это не сильно отличалось от того, как они устраивались в кроватях в Вегасе: двухместные матрасы, мельтешащие конечности их подростковости, всегда оставленное в ногах место для Попчика. Тео возился с ниткой на рукаве своего свитера, обвивая её вокруг пальца. — Поттер, — промурчал Борис. — Поговори со мной. — О чём? — Записка. — Я не… — Что «я не»? — он вскинул бровь. — Это на самом деле правда, разве не так? Так зачем же об этом только писать? Мы вместе прямо сейчас. Ты не мёртв. Записки больше не нужны. — Я не должен был выжить. Сердце Бориса мучительно сжалось. — Тео, — мягко позвал он. — Ты жив. Тебе повезло, ты меня слышишь? Повезло, что я тебя нашёл. Не совсем повезло, что позвонили врачам — больницы никуда не годны, я мог бы справиться сам, если бы мне дали минуту — но повезло ведь, а? Тебе повезло, что я всегда рядом, чтобы спасти твою тупую задницу, когда ты такие штуки творишь. — Я думал, что ты не вернешься. Борис покачал головой. — Я буду возвращаться за тобой всегда, Поттер. Ты думал, что я оставлю тебя? — Я думал, что ты уже мёртв. — Я бессмертен, — похвастался он, ухмыляясь уголком рта. — Меня нельзя убить. — В тебя стреляли. — Всего лишь царапнули! Я знаю, как присмотреть за собой, — рука и сейчас болела, но это его не убьёт. Он столкнулся с вещами похуже (хотя он не расскажет об этом Тео, потому что он слишком много трясётся). — Прости за игнор по мобильнику, но возможности поговорить с тобой просто не было. Вытаскивался из некоторых неприятностей. Но я всегда возвращаюсь. Просто доверься мне. — Я верю, — выдал Тео тихо, пылко, сразу. Доверься мне, Поттер. Слова, как мантра, повторялись снова и снова, когда они были молоды и глупы, когда Борис пытался приучить Тео к разным рискованным занятиям: воровству в магазинах; курению; занюхиванию викодина; бегству от полицейских в торговом центре; смеху, пузырящемуся в их груди, когда они неслись по улице, сжимая в руках краденое и рассовывая его по карманам. Мантра шепталась в темноте, стоило наступить моменту неуверенности, когда Борис тянулся к нему — доверься мне, Поттер. Тео расслаблялся и дарил рукам Бориса свободу, его голова откидывалась назад, а глаза закрывались. В такие минуты Тео выглядел как произведение искусства, выведенный резкими мазками и точным переливом теней. Доверься мне, Поттер. В жизни Бориса мало людей, которым он доверял так, как доверял Тео. Это доверие было у него под кожей, подсознательно — он не обдумывал его, Борис попросту доверял. Мир ощущался если не безопаснее, то ярче, когда Тео был рядом. Борис без колебаний вбежал бы в горящее здание, если бы Тео так было нужно. В жизни Бориса никогда не было таких отношений, которые стали бы похожи на то, что было у них с Тео, — то, что у них есть сейчас, столько лет спустя. Никакого подобия похожей связи. Ни одной любви. — Я всегда буду возвращаться, — снова сказал он ему. — Возвращение может занять дни, а может и годы. Но я всегда буду искать тебя. Не беспокойся об этом. Я никогда не брошу тебя насовсем. Так что даже прощаться не надо. Тео положил голову на плечо Бориса, позволил телу расслабиться. Его волосы были мягкие и щекотали шею Бориса. Он глубоко вздохнул. — Прости меня. — Не надо. — Нет, позволь мне… я должен, Борис, — его рука нашла чужую ладонь. — Прости за то, что я сделал с тобой. — Ты не сделал мне ничего, за что надо было бы извиняться, — Борис покачал головой. — Я в твою сторону делал вещички в миллион раз хуже. Украл твою птичку. Этому нет прощения. Я удивлен, что ты ещё не проклял меня. — Не говори глупостей. Я даже не знал, что ты её взял. Как я могу ненавидеть тебя? — он сделал паузу, как будто ждал, что Борис ответит, но ответа не было. — В любом случае, прости меня. За то, что уехал. За то, что не смог уговорить тебя поехать со мной. За то, что не признался тебе, когда следовало. — Мы можем пообещать кое-что друг другу? — Конечно. — Больше никаких секретов. Больше никакой лжи. Строго между нами, мы будем честны друг с другом, ладно? Больше нет причин врать. В голосе Тео послышалось облегчение, когда он сказал: — Обещаю. — Мы можем больше не разговаривать, если ты не хочешь, — забота сквозила в тоне Бориса. — Я просто хочу, чтобы ты понял. Смысл есть. Можешь не верить мне, а, скорее всего, ты и не веришь. Но смысл есть. Хорошо? Пусть он заключается хотя бы в этом. — «Этом», он имел в виду их отношения. — Возможно, в этом и был всегда заключён смысл. Это ответ на вопрос: ради чего стоит жить, если ты интересуешься моим мнением. — Окей. — Поттер? — Да? — Я люблю тебя, — он взглянул вниз, чтобы уловить мимолетную улыбку на губах Тео, затем поднял их сцепленные руки и поцеловал костяшки пальцев у Тео — то самое место, которое он прижимал к губам после их драк, после того, как Тео в гневе бил кулаком по стене, двери или по лицу Бориса, рассекая кожу и оставляя засыхать кровь, место, которое Борис целовал и тщательно мыл в ванной Тео под теплой проточной водой. — Ты тупой, да, ты idiot, но я люблю тебя. — Мне говорили, что это часть моего обаяния, — пошутил Тео вполголоса, и Борис так обрадовался этому, что засмеялся всей грудью, звук наполнил комнату и застал Тео врасплох. — Да, ты само воплощение очарования. Неотразимо обаятельный. Тео откинулся на подушку и глубоко вздохнул. Раздался стук в дверь, Тео напрягся рядом с Борисом, когда она открылась, но сразу расслабился, стоило Борис сжать руку там, где они касались друг друга. Борис одарил белоснежной улыбкой медсестру, которая сначала удивилась, что они легли вместе, но ничего не сказала. Тео послушно протянул свободную руку и позволил проверить жизненные показатели, затем настроить капельницу. Он избегал её взгляда, как и она. Он не отворачивался от Бориса, но взгляд был направлен повыше его головы. Медсестра, «Корнелия», — выведено на её бейдже, вела мирную беседу, продолжала болтать даже когда не получала ни единого ответа от Тео, кроме момента, когда она спросила, как он себя чувствует, а он ответил: «Хорошо». Борис виновато глядел на неё, но она качнула головой. Он подумал, что ничего необычного в том, что пациент не хотел отвечать на её вопросы, особенно в ситуации Тео. Она болтала, пока не пожелала им спокойной ночи и не вышла из комнаты, выключив свет и тихо закрыв за собой дверь, а они остались в почти полной темноте. Тео был так неподвижен, что Борис подумал бы, что тот уснул, если бы не прерывистый ритм его дыхания. — Поттер? — Тео промычал, что слушает.— Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — повторил он. — Не ври. Это грех. — Отвали, — он бросил это просто по инерции. — Да ладно тебе, — нежно проговорил Борис. Он повернулся, чтобы смотреть на Тео, который откидывал голову на подушку и вздыхал. — Это лишь я. Не медсестра. Никаких навязчивых вопросов. Ты так откровенничаешь со мной? Ты же обещал, помнишь? — рука Тео в его ладони расслабилась, и он отпустил её, затем положил свою руку на бедро Тео, слегка сминая пальцами жёсткую простыню. — Я устал, — признался ему Тео тихим голосом. — Я просто устал. Я устал. Записка всплыла в памяти Бориса, конверт прожигал дыру в кармане, но он оттолкнул эту мысль. — Так спи. — Я не могу. — Почему нет? После паузы Тео признался: — Кошмары. Борис покачал головой. — Пусть только попробуют прийти. Я их все отпугну. Я суровый и сильный, — он изобразил сердитое лицо, обнажил зубы, что вызвало у Тео тихий смех, и этот звук оказался прекраснее любой музыки, которую Борис когда-либо слышал. — Тебе нужно поспать, Поттер. Я буду прямо здесь. Тео открыл рот, как будто собираясь возразить, но в итоге кивнул. Он немного сдвинулся в бок, отвернувшись от Бориса, когда укладывался. Борис устроился позади него и положил руку ему на бедро, поверх одеяла. Он нежно прижался губами к затылку Тео и ощутил, как тот дрожал. Его кожа была теплой под прикосновениями. Как бы больно ни было видеть Тео таким (маленьким, уязвимым, с разрушенной фальшью его высокого статуса) он хотя бы был жив. Сердце билось, грудь с каждым вдохом опадала и поднималась под рукой Бориса, и тихое сопение срывалось с губ, когда он засыпал. Тео жив. Это всё, что имело значение. Борис прижал нос к уху Тео, набрал воздуха, затем прошептал несколько строк по-русски: колыбельная без мелодии, одна из тех, что он выучил, когда ему было четыре или пять, одна из тех, которые он обычно бормотал Тео, когда обнимал его так в юности. — Я люблю тебя, — прошептал он, просто потому что мог это сделать. Тео снова прижался к груди Бориса, и тот крепче обнял его. — Я держу тебя, Поттер.

***

Доктор беседовал с ними утром (с обоими, потому что Борис не позволил выгнать себя, поэтому Тео сообщил доктору, что он мог присутствовать). Они обсуждали лечение, произошедшее в отеле, и шаги, которые теперь нужно было предпринимать. В их числе оказалась настойчивая рекомендация обратиться к специалистам, психологу и наркологу. Тео молчал во время этого монолога, рассматривая свои руки. Но Борис слушал, делал мысленные пометки и обещал себе, что присмотрит, чтобы Тео о себе позаботился. Он собрал вещи Тео, аккуратно сложил грязную одежду в сумку и застегнул её. Тео тупо буравил взглядом стену, слишком погруженный в себя, чтобы сделать что-то сложнее кивка или покачивания головой, когда Борис спрашивал его о чём-то. Он выглядел лучше, чем накануне, но под глазами у него оставались тёмные круги, а состояние волос не укладывалось в рамки претензионных причёсок, к которым пристрастился Тео. Тео подписал бумаги, выпускающие его обратно в мир, а Борис стоял в стороне, наблюдая за новостями, вещающими без звука в приёмной по телевизору. Диктором была дружелюбно выглядящая женщина, а рядом с ней засветилась фотография картины. Борис улыбнулся, мимолетно и незаметно, затем оглянулся на Тео, который встретился с ним взглядом и махнул в сторону выхода. Он ждал, чтобы они остались наедине, и сейчас приходил в себя после круговерти последних двух дней. Теперь они сидели за чашкой кофе и тёплыми булочками в кафе, на берегу канала. В больнице казалось, что люди слишком пристально наблюдали, будто не было ни одной минуты полного уединения, кроме того отрезка ночи, когда Тео крепко спал, а Борис сидел без сна и мог наблюдать за ним, не переживая, что это увидит проходящая мимо медсестра. Он почти не спал, чересчур беспокоясь, поэтому у него не вышло закрыть глаза или расслабиться, и сейчас кофе казался райским подарком, когда Борис отхлебнул его. Он поднёс кружку ко рту и глядел на Тео поверх неё. Тео ошеломленно пялился. Щеки Бориса болели, так часто он улыбался. В глазах Тео Борис видел миллион эмоций, одна сменяла другую с молниеносной скоростью. — Ты вернул её, — проговорил он ровным тоном. — Конечно, — Борис кивнул. — Ну, нет, не совсем конечно. Сначала я тебе не поверил. Думал, ты глупость несёшь! Зачем мне было звонить в арт-полицию? Но я тебе доверяю, поэтому и позвонил. И они послушались меня, вообще на изи. Хотя всё, на самом деле, было намного запутаннее и сложнее, но я не хочу тебя нагружать деталями. Не важно, в общем. А они нашли твою картину! Твоя маленькая птичка найдена, она в целости и сохранности. Просто чудо какое-то. — Чудо, — эхом отозвался Тео. Ни одно из твоих чудес не сможет исправить то, что я в этот раз натворил. — Да, Поттер. Чудо. И-и-и они не врали на счёт вознаграждения! Там денег больше, чем я видел за всю жизнь, а ты знаешь, на сколько денег я нагляделся за жизнь. Невероятно. Я не поверил, когда они мне это сказали. Их хватит для нас с лихвой. Более чем хватит. Мы можем купить пентхаус в твоём Нью-Йорке. Самый большой, самый причудливый. Чтобы с выходом в парк! Будем любоваться деревьями! Тень улыбки мелькнула на лице Тео. Замешательство уступало место впечатлённости, Тео прикусил язык, его розовый кончик выглядывал из-за зубов, а одна бровь слегка приподнялась. Было видно, что информация ещё обрабатывалась, но она уже усваивалась. — О! — улыбка Бориса стала шире. — Я тебе ещё не рассказал лучшую часть! — Тео нахмурился, ожидая, чем же Борис продолжит. — Помнишь, как они нашли твою птичку? Так там нашли и другие картины. Картины, которые, как все думали, утеряны навсегда! — его глаза искрились, в голосе звучала нотка торжества. — Бесценные произведения искусства. Они нашли их благодаря нам, Поттер. Благодаря твоей идее. Твой мозг наконец-то выдумал что-то полезное, — Борис потянулся через стол и постучал пальцами по лбу Тео. Тео оттолкнул руку Бориса, но выглядел слишком ошеломленным, чтобы ответить. — Теперь закончилось. Всё это. — Другие картины? — спросил он, выглядя таким же шокированным, как и тогда, когда Борис сказал, что им нужно в Амстердам. Воспоминание, которое, казалось, появилось лет сто назад. — Да! Вознаграждение и за них тоже даётся. Мы богаты, любовь моя, — эти слова так же легко слетали с языка, как и «Поттер». Тео опешил сначала, но улыбка осветила его лицо. Вздох облегчения вырвался из его груди, и плечи слегка опустились вместе с воздухом, покидающим тело. Борис поднёс руку Тео к губам и поцеловал тыльную сторону ладони, чуть выше пластыря, прикрывающего ранку от капельницы. Возможно, он не понимал, почему искусство стоило столько, насколько его оценивали (птичка Тео не в счёт), Борису было смешно с этих сумм. Почему куча горшков или холст с масляной краской выходили на миллионы долларов? Но он был не из тех, кто сомневался в таких мелочах, особенно когда такие мелочи приносили ему пачки денег (метафорически: на самом деле, это не было как в кино, никаких чемоданов с купюрами). Денег столько, что хватало, чтобы одарить каждого члена его маленькой банды здоровенным Рождественским подарком, и остаётся ещё куча средств для них с Тео. Так что, разумеется, искусство такого стоило. А искусство, возвращающее его Тео, стоило ещё больше. Когда они вышли из кафе, на улице падал снег, и Тео опустил рукав свитера, пряча их руки, держащиеся вместе. — И что теперь? — спросил Тео. — Это ты мне скажи, — Борис протянул вторую руку, чтобы стряхнуть несколько снежинок с плеча Тео. На земле уже лежал тонкий слой снега, он начал собираться и на тротуаре. — Я рассказывал тебе, что у меня есть квартира недалеко отсюда. В Антверпене. Часа полтора езды, если на поезде. Можем уже сегодня вечером тусоваться там, если захочешь. Тео медленно помотал головой.  — Я думаю… я думаю, что хочу домой. — Домой? — В Нью-Йорк. — Конечно же. Борис мысленно отругал себя за то, что подумал, будто Тео захочет остаться в Европе дольше, чем необходимо. В любом случае, им надо было выбираться из Амстердама. — Мы можем вылететь в ближайшее время. Скорее всего, получится уже сегодня. Завтра — в крайнем случае. — Мы? — переспросил Тео. — Конечно, мы, — Борис вскинул бровь. — Ты думаешь, я отпущу тебя одного? После всего этого? Ха! Ты глупее, чем я ожидал, Поттер. Мне нужно отвезти тебя домой. И к психиатру, наверное. Тео скривился, но Борис стойко выдержал его взгляд. Он не из тех, кто решает проблемы психиатрами, но он сделал выводы из услышанных им опасений, так что посещение психиатра или психолога — первое, чем займётся Тео, когда вернётся в Нью-Йорк. А он ведь ни за что не пойдёт, если Борис не затолкает его на приём. — Я думал, у тебя есть и другие дела, о которых надо переживать. Борис пожал плечами. Да, другие дела были, они никогда не переведутся, но ничего такого, что вышло бы на первый план.  — Нет ничего важнее тебя. Щеки Тео слегка покраснели. — Я серьёзно. — Я тоже крайне серьёзен. Я тебя не обманываю, — он смело встретил взгляд Тео. — Позволь мне поехать с тобой. Мы решим, что делать дальше. Вместе. Он не собирался отпускать Тео. Не в этот раз. Только не снова. Он провёл большую часть жизни, пытаясь вернуть его, поймать и не дать упорхнуть, как напуганной птице. Больше не будет такси, в которое Борис не садится. Он обещал это раньше, обещал снова и снова, что куда бы Тео ни шёл, Борис направится следом. Что бы в будущем ни случилось, Борис отказывался терять Тео снова. Словно закрепляя клятву, он схватил Тео за лацкан пиджака и поцеловал. Губы Тео нежно коснулись его, легкое колебание ещё чувствовалось перед тем, как Тео отвечал на поцелуй, однако за ним следовало умиротворение. Когда они отстранились, Борис крепко сжал пальто Тео, и они соприкоснулись лбами. Их дыхание синхронизировалось, и тело Тео расслабилось. Тео поднял голову, запечатлел поцелуй у Бориса на лбу и прошептал: «Я люблю тебя». — Я тоже тебя люблю, — он улыбался. — А сейчас что? Займёмся отлётом в Нью-Йорк, верно? Два билета, места первого класса. Тео хрипло засмеялся, откидывая голову, затем посмотрел на Бориса. — Первый класс, конечно. Чтобы хватало места ногам. — И шампанское. — Мы что, что-то празднуем? — У нас миллион поводов, которые мы можем праздновать, dorogoy, — Борис снова поцеловал его. — Твоя птичка. Наши деньги. Ты не умер. Прямо сейчас ты очень даже живой. Тебе больше не надо лгать. И теперь тебе придётся мириться с моими закидонами до конца жизни! — Мне с твоими закидонами? — недоверчиво переспросил Тео. — Борис, да твои по сравнению с моими ничто. — Может и так, — Борис лукаво улыбался. — Мы сейчас только о ерунде говорим, да? А как же… — Йисусе. Ты что-то с чем-то. Он еще раз поцеловал Тео в уголок рта, прежде чем отступить. — Ты замёрзнешь здесь до смерти, Поттер. Мы сейчас же направимся в аэропорт, а первым рейсом махнём домой. Как тебе план? Тео кивнул, глядя на Бориса с выражением, которое, на этот раз, он не смог расшифровать. Борис поймал им такси, и они сели вместе, их колени соприкасались. Город вокруг медленно тонул в снегу. Яркие рождественские огни оплетали фонарные столбы и стволы деревьев, превращая мир в одну большую сцену из рождественской комедии. Рука Тео на заднем сиденье нашарила руку Бориса, он крепко ухватился за неё, и тогда Борис переплёл их пальцы. Борис посмотрел на него, но Тео смотрел в окно, тёпло-жёлтый свет бросал отблески на его лицо. Борис мысленно улыбался. Тео — единственный, кого Борис когда-либо по-настоящему любил, единственный человек, который когда-либо по-настоящему любил его. Борис прошёл через ад, чтобы вернуться к нему, и, если надо, то он будет проходить через ад снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Борис пересёк земной шар, следуя за душой Тео, лицом к лицу столкнулся со смертью, будучи рядом с Тео, вытащил Тео из огня, и сделает это снова, миллион раз, в каждой из жизней, просто чтобы убедиться, что Тео останется ним, с Борисом, ведь так и должно быть. Когда Вселенная спрашивала его: стоило ли это того? Он отвечал: да.