Mi hermano

      Клаус никогда не мог похвастаться выдержкой и терпеливостью. Он не был человеком, способным отдать всего себя ради чьей-то цели. Собственной у него все равно не было. Четвертый проводил дни в праздном желании заткнуть вопли внутри своей головы, с ненавистным усилием глотая алкоголь, жгучей болью дерущим горло. Его поведение было несуразным, не подстраивалось под рамки и текущую ситуацию. Без стеснения, надежды в голосе и с иронической улыбкой, непонятным разрезом секущем его лицо. Чета Харгривзов считала его глупым, забитым наркоманом, неспособным сделать хоть одно чертово усилие, чтобы сделать свою жизнь лучше.       Посмотрели бы сначала на себя, придурки.       Пятый же считает, что Клаус слишком умен. В этой поломанной фигуре с нарочито лживыми жестами до невозможности много доброты и сочувствия. И нет никаких стен отчужденности и высокомерия, как у Вани. Он просто есть. Всегда. Рядом. С этим до ужаса всё понимающим взглядом.       Не то, чтобы пощечина в этом устроенном Четвертым спектакле была обидной. Левая часть лица слегка онемела, дезориентируя на несколько жалких секунд, пока кровь из разбитой губы и разодранной изнутри щеки заливала рот. Пятый привык к боли и не обращал на неё никакого возможно стоящего внимания. Клаус бил наотмашь, но не импульсивно, подобрав сцену и продумав наилучший исход событий. Так профессионально, так не в стиле забитого наркомана.       В металлическом привкусе Пятый ощущал легкую месть брата за то, что он оставил их. Бросил Клауса с его адом в воронке стиснутой черепной коробки.       Он прекрасно понимал, что заслужил это, заслужил большего, чем просто удар ладонью с надписью «Hello».       Твой сарказм просто убивает, Клаус.       Но инстинкты убийцы вместе с теплыми чувствами к живому человеку, труп которого гротескной картиной впился в подкорку сознания, порождали различимые в атмосфере ярость и гнев. Что, впрочем, брат тоже заметил и поспешил разбить о свою голову хрустальный шар.       Не бей меня, посмотри, я же просто чокнутый.       Когда он говорит о Долорес, сидя на каменных ступеньках, в мутных глазах Четвертого полыхает дневное солнце, отраженное от зеркальных окон соседнего здания. Он с восторгом говорит о том, что его отношения длились максимум пару недель. И Пятый исчезает из под его бока только для того, чтобы Клаус не понял: десятилетия выдуманных отношений проигрывают против даже самой короткой настоящей близости в две недели.       Он единственный, кто, смотря на поломанный манекен, не спрашивает испуганно-насмешливо почему именно «Долорес».       И не то, чтобы «mi hermano» летит ему в спину просто так. Клаус всю свою жизнь пытался понять мертвецов, чтобы успокоить их, на каких бы языках они не говорили. И испанский не исключение. Пятый чувствует себя одним из мертвецов в мире Клауса.       Даже если он обдолбан так, что принимает Лютера за плюшевую обезьянку, а Диего за ниндзя из какого-то старого японского фильма, он все равно покажет Пятому, что видит Долорес живой, танцуя с ней внутри стиснутых граней автомобиля, что видит его неутихшую скорбь, что отношения с манекеном - не простая попытка удержать ускользающий разум, что его маленький взрослый братишка может вступать в ряды символистов.       Единственный минус Клауса, кроме нездорового образа жизни, - его неумение держать язык за зубами. Умение пускать глупость, чтобы исправить ситуацию, - его однозначный плюс. Поэтому Пятый слегка подыгрывает тихим «достал» и, отворачиваясь, улыбается, считая, что пудинг для депиляции - хороший способ перевести тему с апокалипсиса.       Они не видятся то ли слишком долго, то ли чертовски мало. Пока один попадает во Вьетнам и находит себе парня, который умирает на его руках, другой напивается до потери пульса, чтобы забыть о грядущем конце всего живого. Они даже не вспоминают друг о друге, пока не встречаются снова.       Перенестись во времени и прочувствовать боль от потери любимого кажется Четвертому невероятно болезненным и ужасающим опытом. Смотря на насмешливо улыбающегося Пятого, потерявшего всю семью, он может только ворчать и расстроенно заявить, чтобы тот убирался. У него чешется всё тело и жутко болит голова, но Клаус вспоминает, что Пятый даже не дернулся, когда вывалился из временной дыры с высоты четырех метров спустя семнадцать лет.       Он выходит из комнаты, оставляя брата наедине с расчетами.       Когда Пятый прикладывается всем своим детским телом о дубовый стол, а потом хромая доходит до середины комнаты, Четвертый хмурится на слова «не важно». Потому что он, видимо, опять ради них всех подверг себя опасности: пиджак брата пахнет золой и кровью, в волосах застрял пепел, а кожу покрывают пыльные разводы. Но никто не верит в его слова, никто не верит в ту часть его жизни, в которой он окончательно поломал себя, став холоднокровным убийцей. И Клаус уверенно соглашается с ним.       Да, мы все плоды сумасшедшего.       Может и не до конца, но он понимает.       Четвертый перепробовал всё, за что цеплялись тонкие трясущиеся пальцы. Из бутылок под его кроватью можно составить неведомых размеров коллекцию спиртного: от Шерри до Бурбона. Аптечка до краев забита аспирином и чем-то, что может создать для человека персональный рай. Один только Клаус разберет, что это за таблетки и порошки, вызывающие прилив эндорфина ко всем возможным частям тела.       И его потеря вызывает ломку - до ужаса невыносимое состояние, во время которого хочется умереть и жить одновременно. То, как Пятый держится за апокалипсис, больше напоминает трупное окоченение. Зависимый от повторяющейся боли, пустоты и крови на своих руках он с уверенностью разбивает стеклянный глаз о стену и исчезает. Ни в одних, ни в других действиях брата определенно нет ни капли удовлетворения и счастья.       Клаус с грустью понимает, что разбил что-то еще.       Хрупкий карточный домик, в котором они провели свое детство, рушится под рапсодию смерти недовольной маленькой девочки, разозлить которую теперь даже легче, чем Диего. Пятый появляется из ниоткуда, переполнено-опустошенный, на негнущихся ногах, держа в руках смятую газету, а потом в концертном зале предлагает с полусумасшедшим взглядом то, чего прежде никогда в жизни не делал. И Четвертый чувствует вину и сожаление за то, что не видит другого выхода.       Он смотрит на еле держащегося на ногах Пятого, из ушей и носа которого течет кровь, заливая уставшее, болезненно искривленное лицо. Замок из рук медленно расцепляется, и все пятеро, за исключением Клауса, смотрят на свои тела, вернувшиеся в прежнее состояние, и с удивлением спрашивают, почему они здесь, а не в тренировочном зале, где были только что.       Пятый замечает мутно-осознанный взгляд брата и вполне материального Бена за его спиной.       Клаус слишком умен, чтобы не понять: перенос во времени остался в памяти только у троих.       Клаус слишком внимателен, чтобы не увидеть, как Пятый изо всех сил улыбается, прежде чем изломанной фигурой свалиться на пол.