Ты мне тоже нравишься

Есть многое, что им нужно обсудить, но они этого не делают. Между ними достаточно длинных периодов молчания, когда мягкий гул BMW, шум трехцветного драндулета, принадлежащего Адаму или симфония, устроенная сверчками Генриетты, им обоим кажутся достаточным аккомпанементом. Но они не разговаривают об этих вещах, и оба это понимают. Ронана не пугает, знает ли Адам его второй секрет, но вслух его он тоже не произносит. Просто не может. Но он хочет, чтобы Адам его знал. Одной ночью, одной из последних жарких ночей лета, когда асфальт мокрый от влажности, Адам задает этот вопрос вслух. Мягко и с любопытством. — Почему я? — он устал и не смотрит на Ронана. Ронан не смотрит на него в ответ, его взгляд напряженно направлен на темную дорогу впереди. — Почему ты — что? Адам поворачивает голову, прислоняясь к окну со стороны пассажирского сиденья. Повторяет свой вопрос еще раз, тише. И печальнее. — Почему я, Ронан? Он имеет в виду “Почему не Кавински? Почему не Гэнси?” На что Ронан только пожимает плечами: — Почему бы и нет? Эта часть для него всегда была простой. Они все еще не могут произнести этого вслух, и невысказанное тяжело нависает над ними, душит. Оставшиеся минуты пути до Святой Агнессы они проводят в агонизирующей тишине, гиперчувствительные присутствием другого, с грузом на груди, они открывают и закрывают рты, прикусывают губы. Они не глядят друг на друга, и это делает ситуацию одновременно лучше и хуже. Ронан плавно паркует BMW, но Адам не спешит выходить. Он переводит взгляд на свои колени, затем на радио, потом на руки Ронана на руле. Ронан весь состоит из острых углов, и Адам не знает, что случится, если к нему прикоснуться. Будет ли ему больно, или же Ронан окажется неожиданно мягким. Руки, которые заботятся о Чейнсо, не могут быть жестокими всегда, верно? Ронан тяжело вздыхает и смотрит на Адама: сперва его колени, потом на лицо, в его глаза. Гадает, что произойдет, если попросить Адама остаться. Но случая проверить это ему так и не предоставляется, потому что прошло уже несколько минут, а Адам так и не вылез из машины. Он застрял, и Ронан застрял вместе с ним. Ронан хочет сказать ему, что, конечно, это должен быть Адам. Почему нет? Почему это невозможно? Гэнси ему семья, а Кавински был опасным психопатом, потому что быть просто опасным было для него недостаточно. Адам сильный, даже если он этого не видит. Он настоящее чудо, чертово произведение искусства. Ронан не может вспомнить ни одного человека, которому в жизни повезло бы меньше, чем Адаму Пэрришу. Но с самого первого дня он был уверен, что Адам будет лучшим из них. И дело было не просто в том, что тот много для этого работал. Его великодушие. Та внутренняя доброта, от которой Ронану становилось грустно, потому что он видел, что за мешками под глазами и храбрым фасадом, Адам держится из последних сил. Ронан хотел уверить Адама, что все будет хорошо. Хотел сказать: "Я выбираю тебя, даже если никто больше этого не делает". Вместо этого Ронан всем весом опирается на руль, ложится на него щекой и просто на него смотрит. У Адама нещадно краснеют уши, будто он только сейчас заметил, что за ним наблюдают. Он тяжело сглатывает и хмурит брови, и, Господи, как это красиво. Стоит только Ронану задуматься, целовал ли кто-нибудь Адама, тот произносит: "Ну, увидимся завтра?" и отказ не так болезнен, как представлял Ронан. — Ага, Пэрриш, — его голос звучит более хрипло, чем обычно, почти шепотом. Адам слабо улыбается, и это не его обычная улыбка, нервная и любезная. Эта улыбка мягкая и сонная. Внутренности Ронана сжимаются и содрогаются. Адам открывает дверь и высовывает наружу ногу, а затем оборачивается к Ронану и смеется. Коротко, будто все это время сдерживался. Он трясет головой, и Ронан улыбается ему в ответ. — Это так логично, да? — выдыхает Адам. Ронан садится ровнее. — Что? — Меня никто не любит, и оказывается, что единственный, кому я нравлюсь — это ты. И даже тебе не так-то и сильно. Ронану неожиданно хочется извиниться за каждое злое слово, когда-либо сказанное им про Адама, но Адам не звучит обиженно. Скорее иронично. Так что Ронан тоже смеется. Он закрывает глаза, всего на мгновение, но этого оказывается достаточно, чтобы почувствовать касание мягких губ на своей щеке. К тому времени, как он их открывает, пассажирская дверь уже с шумом захлопнулась, и ему остается только смотреть вслед Адаму, бегом поднимающемуся по ступенькам церкви. У него онемело лицо, и он даже не осознает, что так и остался сидеть с распахнутым ртом, пока не закрывает его, приложив палец к тому месту, которого только что касались губы Адама. Он хочет сохранить это мгновение навсегда. Адам улыбается ему, обернувшись в последний раз, прежде чем окончательно скрыться внутри, и Ронану нестерпимо хочется что-нибудь поджечь. Оба они не спят этой ночью. И оба совсем не против.