Немая боль

      Говорят, что дождь – погода ненастная, он нагоняет лишь тоску и одиночество, доставляя мучительную боль людям, на чьем сердце еще не успели зажить душевные раны. Но те, кто говорит такое, видимо, еще сами не поняли истинного смысла этой погоды. Дождь не является чьим-то карателем или садистом, в его планы не входит окончательно раздавить человека своей серостью, напротив, только такая погода позволяет хорошенько обдумать свою жизнь, поступки, принять решение, которое так долго не давалось или просто выплеснуть свои чувства и забыться под убаюкивающую колыбель холодных капель. Именно в такую погоду по вечерним, слабо освещенным улицам Парижа, прогуливался молодой человек лет восемнадцати на вид, с исиння-черными волосами, кончики которых были покрашены в яркий голубой цвет, изящно подчеркивающие и без того бездонные глаза парня. Холодные капли давно не тревожили его внимание, и, судя по изрядно промокшей футболке, выгодно подчеркивающей неплохую физическую форму парня, вечерняя прогулка явно затянулась. «И почему все так вышло?» - эта мысль давно не давала покоя Луке.

Несколькими годами ранее       Жизнь Луки Куффена не была похоже на сказку: за маской уверенного и спокойного юноши, чей взгляд успокаивал и внушал теплое ощущение защищенности, скрывался маленький мальчик, слишком рано столкнувшийся с жестокой реальностью. Непростые отношения родителей, вечные скандалы, крики, слышимые за тонкой стенкой их некогда бывшей квартиры – все это было терпимо и со временем стало чем-то обычным, не стоящим внимания. Но ведь так было не всегда. Лука помнил с какой радостью отец брал его с собой на работу, показывая различные медиаторы, гитары, знакомил со своими «ребятами по группе». Он помнил, как Джулекка, будучи еще совсем крохой, заплетала отцу различные причудливые хвостики, а Анарка со смехом наблюдала за смирившимся с этой участью отца. Эти воспоминания всегда грели сердце юноше, но, ведь ничто не вечно, верно? Это произошло неожиданно. Просто, в какой-то момент все тепло и любовь прошли, уступая место недопониманию и лжи. Как ни старались его родители, как ни пытались играть все еще любящую пару для своих детей, притворство и ложь были слишком очевидны в их поведении, а крики являлись весомым доказательством того, что прежней жизни больше не будет. Луке было десять лет, когда все полностью изменилось. Он все еще помнил, как отец, наспех собрав свой чемодан, захлопнул дверь и ушел из его жизни навсегда. Он помнил слезы матери, не сумевшей сохранить то, чтобы было для нее дорого, фиолетовые глаза сестры, еще такой маленькой, чтобы осознать произошедшее, с немым вопросом смотрящие на него. Именно тогда Лука осознал, что его безмятежному детству пришел конец. Обняв сестру и мать, мальчик дал себе обещание, что несмотря ни на что он станет опорой для своей семьи, даже, если для этого потребуется пожертвовать самым дорогим. Единственным воспоминанием о прошлом стала гитара, невинно висящая на стене одной из комнат. Именно она стала неразрывной связью отца с сыном, невидимой нитью, соединяющей прошлое и настоящее.       Время шло, старые раны превращались в шрамы, неизлечимые, но уже не кровоточащие, менялась и жизнь. Анарка продала квартиру и купила собственный корабль, на котором и по сей день свободно живет семья Куффен, но настоящая ли это свобода? Все друзья, заглядывавшие к Луке, восхищались такой жизнью, ведь, в то время как их родители запрещали им делать что-либо, Анарка с гордостью разрешала абсолютно все Куффену младшему. Вот только за столько лет, прожитых с матерью, Лука научился понимать настоящие эмоции людей без слов. За маской яркой, не признающей правил Анарки, Лука видел женщину, которая всего лишь хотела доказать всему миру, что ни в ком не нуждается, что способна выстоять, несмотря ни на что и всем назло. И всеми любимая неограниченная свобода действий, предоставленная ее детям, была ничем большим, чем вынужденной необходимостью. Боязнь остаться одной, вновь потерять что-то ценное для ее сердца, вынудила Анарку не вводить четких жизненных правил поведения, ведь, всегда есть шанс, что, однажды запретив что-либо, ребенок отрекается от своего родителя и все больше и больше отдаляется от него, чего Анарка явно не хотела. Было просто создать и играть в дальнейшем образ независимой матери, не обременяющей ни себя, ни детей ничем. Поэтому, та «свобода», вызывающая зависть у друзей и знакомых, не казалась Луке такой уж радостной. Он не был свободен с того момента как дал себе обещание оберегать семью и никогда уже таким не станет.       Но все изменилось в один момент. Ее васильковые глаза, губы цвета спелого красного яблока, которые так и хотелось поцеловать, фарфоровая кожа, считавшаяся признаком «голубых кровей» и причудливая неуклюжесть заставили его сердце биться в ускоренном темпе. Он еще никогда не встречал таких людей. С виду миловидная и нуждающаяся в защите, Маринетт оказалась отважной и решительной девушкой. Ее милые заикания, частые падения заставляли Луку влюбляться в нее вновь и вновь. С появлением в его жизни Маринетт, музыкант словно ожил. Некогда забытые чувства вновь давали о себе знать, создавая диссонанс в душе Куффена между долгом и любовью. Он готов был пожертвовать всем, что у него есть, ради только одной ее улыбки, от которой оживали все бабочки в животе, ради одного звонкого смеха, принадлежавшем только ей и навсегда ставшим для него лучшей мелодией, ради ее одной. Она стала для него всем миром. Десятки скомканных листов бумаги – тщетные попытки выразить всю свою любовь к этой необыкновенной девушке. Но все, что он писал, казалось Луке недостаточным, неполным. Судьба никогда не была благосклонна к этому юноше. Только глупец не мог заметить взгляда полного безмерной любви, устремленного на того, кому принадлежали все ключи от сердца юной Дюпен-чен, и, к сожалению Куффена, обладателем был не он…. Но мнимая надежда, никак не хотевшая уходить из сердца Луки, заставляли юношу довольствоваться малым и быть счастливым лишь от одного присутствия рядом с той, кто пробудила давно забытые чувства и эмоции, с той, ради которой он мог нарушить свое обещание.

Настоящее время       Лука не помнил сколько длилась его прогулка. На самом деле, ему было абсолютно все равно на время. Спустя столько лет он впервые позволил себе быть искренним с самими собой, позволил чуточку больше обычного. Он знал, что Анарка, хоть и не показывала этого, каждый раз волновалась за него, когда он приходил домой поздно вечером, что Джулекка, с трудом выражавшая свои эмоции, практически каждую минуту проверяла телефон, не решаясь позвонить первой. Со времен ухода отца он ни разу не стал причиной слез для своей маленькой семьи. Лука держал обещание, данное самому себе, отказываясь от интересных предложений группы уехать куда-нибудь из Парижа и попытать счастье вдалеке от дома, ведь кто тогда будет оберегать его родных? Лука действительно любил музыку. Запрещая себе испытывать негативные эмоции при людях, он нашел лишь в ней утешение. В каждую мелодию была вложена маленькая частичка души юного музыканта. Музыка стала для Куффена нечто большим, чем просто увлечением, она являлась для него неким невидимым другом, которому можно было все рассказать, не боясь обидеть или показаться слабым. Через звук Лука научился чувствовать мир по-другому, так как никто его еще не видел и не ощущал. Музыка была для него единственным лекарством и наркотиком, от которого не хотелось избавляться. Но сегодня даже она не смогла спасти душу музыканта от острой боли и разочарования.       Лука знал, что этот день настанет. Он всегда был просто другом для нее, некой «жилеткой», которой можно было довериться и выплакаться. Каждая слеза любимого человека была сродни пытки для Куффена, в такие моменты он был готов забыть о своем спокойствии и убить того, кто причинил столько боли его Маринетт. Вот только, теперь она никогда уже не будет его… - Я… проиграл своему собственному отражению, - произнес Лука, смотря на здание пекарни, внутри которой, наверняка, спала та, кто причиняла ему невыносимую боль и небывалое счастье одновременно. Девушка, которой навсегда было отдано сердце музыканта. - Я проиграл человеку, чьи волосы похожи на золотые колосья пшеницы, человеку, глаза которого напоминают новорожденную траву на рассвете, человеку, чье будущее было определено удачным рождением, тому, кто несмотря на внешние цепи, остается свободным внутри. Я проиграл своему свету, навсегда оставаясь во тьме, тому, кто для всех является примером для подражания. Я проиграл тебе – Адриан Агрест… - немного помолчав, Лука продолжил: - Неужели… я настолько неидеален для тебя, Маринетт Дюпен-чен? – с болью в голосе, едва сдерживая подступающий ком в горле, вызванный ядовитой обидой, произнес Лука. Тишина, нарушаемая редкими каплями дождя, не дала ответа на этот вопрос. В последний раз посмотрев на здание, музыкант решил вернуться на корабль. «Забавно, что счастье любимого человека может стать твоим персональным адом» - грустно усмехнувшись, подумал Куффен. Еще свежее воспоминание первого поцелуя Маринетт и Адриана, такого невинного и желанного для обоих, превратилось в острое лезвие ножа, вонзившееся с особой страстью в сердце Луки. «Нельзя было позволять себе чувствовать это вновь. Глупец…» Эта рана, как и все прежние, превратится в огромный рубец, который станет лишь напоминанием о том, что настоящее счастье, свойственное людям, явно не для него. «Это нормально… Все пройдет… Чуть позже, нужно лишь немного подождать.» Куффен и не заметил, что уже стоял на палубе своего корабля. Услышав звонкий голос матери, Лука, натянув на себя столь привычную маску безмятежности и убедив Анарку в том, что он просто засиделся над новой песней в студии Марка, прошел в свою каюту. Сняв с себя насквозь промокшую одежду, юноша отправился в душ. Теплые струи воды уносили с собой все плохие мысли музыканта, обволакивая каждый оголенный участок его тела, словно объятия любящего человека. В такие минуты хотелось лишь слиться с этим потоком и унестись куда-нибудь подальше от всех проблем и переживаний. Было сложно вернуться к прежнему состоянию, когда вновь смог ощутить счастье, так нечестно ускользнувшее от тебя. Это было похоже на издевательство, больно отдававшееся внутри. Закрыв кран и обмотавшись полотенцем, Лука вернулся в каюту и подошел к небольшому окну. После недавнего дождя небо казалась особенно прекрасным. Тысячи звезд мерцали вдали, поражая своей невозмутимой красотой. Когда-то давно, Лука любил любоваться ими вместе с отцом. Они разглядывали небо и придумывали новые созвездия, создавая неповторимые истории их возникновения. В один из таких вечеров Куффен старший произнес фразу, непонятную для маленького Луки тогда и ставшей ясной для него сейчас: «Каждый в этом мире играет свою роль. Только истинный дурак стремится копировать другого в надежде стать лучше. Муравью не суждено летать как бабочке, но от этого его роль в круговороте жизни не становится менее значимой. Так же и в жизни: кому-то суждено купаться в лучах славы, вдохновляя других своим примером, а кто-то должен довольствоваться малым и быть героем лишь для своей семьи. Но и тот и другой важен в этом мире. Запомни сын, кем бы ты ни был, какую бы роль не выбрал - оставайся верен себе и не сомневайся в своей значимости. Для кого-то ты будешь никем – всего лишь обычной тенью, а для кого-то – целым миром.» Немного отойдя от окошка, Лука взглянул на две фоторамки, стоявшие на его столе. На первой были запечатлены все они – Анарка, он и Джулекка - празднующие свой первый Новый Год на корабле, на второй – Маринетт, с особым любопытством рассматривающая разнообразные тексты песен. «В чем же тогда заключается мое существование? Я не знаю кем мне суждено быть, но, если моя роль – навсегда оставаться в тени, защищая тех, кто мне дорог, то я….» - немного задумавшись и вновь посмотрев на небо, Лука произнес: - Согласен на это. Поставив фотографии на место, Куффен лег на кровать и вскоре провалился в глубокий сон. Завтра настанет новый день – день, когда он вновь станет прежним парнем, заперевшим свои чувства на замок ради блага близких ему людей. Он станет тем, кто будет оберегать невидимой тенью тех, кого любит больше жизни. Он будет просто Лукой – выслушивающим, заботливым и готовым всегда помочь. Человеком, отдающему шанс на счастья другим и довольствующимся малым. Даже, если ему самому придется умирать из-за этого внутри вновь и вновь.