Страх

      Она любит моменты балансировки между сном и явью, когда разум становится кристально чистым, когда нет ничего наносного, навязанного, когда её мысли только её. С каждым днем ей всё сложнее и сложнее добиться этого состояния. И она не может понять, в чем причина. Или не хочет? Или просто боится признаться сама себе? Да, это наиболее приближенно к истине. Она боится. Боится и ненавидит. Раньше она всегда смеялась над шуткой про чихуахуа, дескать, эти собачонки 50 на 50 состоят из страха и ненависти. А сейчас она сама является этой собачонкой.       И чем сильнее она им доверяет, тем сильнее ненавидит.       Всё началось с Хрома и острова Капп. Идея переплыть океан, выпив сомнительное по качеству зелье, сваренное мальчишкой-недоучкой, изначально была паршивой. Особенно, если учесть тот факт, что плавать она не умеет. Но почему-то вместо слов: «Хром, ты что, больной?» у нее вырвалось: «Замечательная идея, волчонок! Что надо найти?»       А дальше — все как в тумане. Очнулась она уже в лазарете под пристальным взглядом эльфийки. На память об этом путешествии у нее остались допрос в библиотеке и гидрофобия.       Потом была Хуан-Хуа. Которую она возненавидела с первого взгляда. Потому что та внушала доверие, потому что около нее возникало чувство защищенности и безопасности. Потому что при взгляде на нее начинали ныть шрамы, оставленные Ивони. И она ничего не могла с этим поделать.       Иногда она слышала шепот в своей голове, он успокаивал, убаюкивал, проникал в ее сны. Она это заметила в тот момент, когда вместо того, чтобы расцарапать Лейфтану лицо (лицемерный ублюдок! Делает вид, словно он тут ни при чем! Словно Мико сама додумалась напоить ее этим чертовым зельем! Да у нее мозгов на такое не хватит!), она согласилась с его доводами. Она успокоилась, просто поговорив с ним. Успокоилась и отвлеклась.       Но окончательно поняла это она только в пещере, когда фантомная боль от ожогов, оставленных кристаллом, разогнала туман в голове. И вот тогда-то к ней пришел страх. Она боялась возвращаться и боялась оставаться. Она боялась смотреть им в глаза и боялась их прикосновений.       До недавнего времени ей казалось, что больше всего она боялась и ненавидела Хуан-Хуа. Потому что эта женщина заставляла её верить ей. Рассказывать свои тайны. Даже если она не хотела (особенно, если она не хотела). Она начала бояться командировок, если те были в земли фениксов. Потому что там она чувствовала себя в безопасности. Как дома. Там хотелось остаться, беспокойство отступало, волнение исчезало, накатывало несвойственное ей спокойствие и умиротворенность.       Вот только иногда ей казалось, что она — муха, запутавшаяся в паутине, а паук, что сплел сеть, всё ближе и ближе.       Однако… Тот, кого она боится и ненавидит сильней всего, лежит сейчас с ней в одной постели. Она боится пошевелиться, чтобы не разбудить его раньше времени. Потому что она не может ему сопротивляться. Потому что он может ее контролировать одним взглядом, одной улыбкой. Она забывает всё на свете в его объятиях. Она не знает, почему это началось, и как это остановить. Какая-то часть её уже не хочет ничего менять, поэтому она ненавидит его еще сильнее. Он словно знает, какую власть имеет над ней, никогда не оставляет её надолго одну. Он словно чувствует, когда она начинает приходить в себя, когда шепот в голове стихает, а туман перед глазами слегка развеивается, потому что в такие моменты он всегда возникает со своими сладкими речами и отравляющими поцелуями.       Она может быть собой только в моменты балансирования между сном и явью, когда ее сознание затапливает чистейшая ярость.