Fake

Белые снежинки кружились и опускались на темную куртку. Федор равнодушно наблюдал как на черном появляется белое и через некоторое время стекает капелькой воды. Двое мальчиков неподалеку разговаривали, и Федор прислушался. Просто так. Без особой причины. Это одно из правил. —... Почему? Почему мы должны их только слушаться! — обычный глупый детский бунт. Им здесь всем не больше семи, и не всем нравится молчать, когда приказывают. За проявление эмоций тебя накажут. Это догма. Федору все равно. Не то, чтобы это вообще имело смысл. Мир вокруг серый, пустой, а лица других детей он запоминает чисто рефлекторно. У него великолепная память. Факт. У него отвратительная способность. Факт. Он чудовище, которое не достойно жить, и лишь благодаря всеобъемлющей милости господней он еще жив. Факт. Немигающий взгляд пустых глаз заставляет мальчиков замереть. Федор ощущает волну каких-то эмоций, направленных в его сторону. Пока он не в состоянии их идентифицировать. Плохо. Нужно спросить разрешения и задать вопрос господину Жуковскому. Федор не уверен, что стоит. С другой стороны, им говорили, что некоторые вопросы задавать важно. — Не смотри так, — фыркает один мальчик. Его лицо размывает фон, сливается чертами с тусклым затянутым тучами небом и полуслякотным двором, куда опускаются белые снежинки и смешиваются с грязью. Федор прекрасно запомнил его и если напряжется, легко воссоздаст его черты в памяти. — Почему? — ровно спрашивает он, но собеседник теряется. — Ты смотришь неприятно. Уйди, — также говорит второй. В них слишком много эмоций. Это противоречит догмам. — Почему? — Федор не уверен, что стоит спрашивать. Ведь это его не касается. Но все же где-то в глубине души слабая тень интереса. — Почему вы... делаете это? Он не знает как назвать. Как обозвать эмоции, которые они испытывают, направленные на Кураторов и мир вокруг. — Что делаем? — мальчик также недоумевает. Они все ещё дети, неспособны даже себя понять. Федор задолго задумывается и наскребает слово, которое встречалось в одной из книг, и он посмотрел в словаре. — Злость. Это чувство гневного раздражения, враждебности по отношению к кому-либо, иначе называется злоба. Также это выражение такого чувства; гнев, бешенство. Устаревшее значение: злая язвительность, — он без труда цитирует наизусть статью из словаря. Ничуть не задаваясь мыслью о том, что другие люди об этом не способны. Не распознает непонимание и недоумение собеседников. - Злость — это эмоция. Эмоции нельзя выражать. Почему? Мальчик теряется совсем и смотрит на него со смесью непонимания, отвращения и брезгливости. — Ты машина? Или робот? — он из них самый старший. Ему будет восемь. И забрали его поздно. Он все ещё помнил семью. Поэтому равнодушное принятие его вводит в недоумение, а то перерастает в злость. Естественно, в той среде, где их воспитывают, хочется выразить эмоции. Он наотмашь бьёт его по лицу. Голова мальчика мотается, он чуть отшатывается назад, балансируя на каблуках ботинок, но тут же удерживает равновесие словно ничего не случилось. На мгновение морщится, но не более. В глазах недоумение, но скорее на себя. За то, что как-то показал эмоции. Это ведь тоже запрещено. — Зачем ты меня ударил? — он искренне не понимает. Это лежит где-то за гранью. И в глубине амарантово-фиолетовых глаз запрещённая эмоция, хотя сейчас он слишком удивлен, чтобы сам это распознать. — Ты просто монстр какой-то, — с отвращением говорит мальчик. второй неуверенно смотрит на него, но пока не вмешивается. Кураторов поблизости нет. Федор согласно кивает. Он знает. Мальчик не может найти в себе сил объяснить. Безвольные пустые глаза собеседника выводят его из себя буквально на грани. И он нарушает правила: нападает без приказа. Федор падает в грязь с тихим непонимающим вскриком. Такую возможность он даже не предусмотрел. Один из самой младшей группы, не так давно получил сюда доступ. Он не пытается сопротивляться, когда его бьют. По детски неумело, хотя уже с большей точности, чем у обычных дворовых мальчишек. Тренировки, физические, а также теория начинаются очень рано. Он даже не пытается защититься, слишком обескураженный таким развитием событий. На него не впервые так реагировали, но избить решили впервые. Шапка валяется где-то в стороне, куртка порвана. Драка длилась не больше пары минут. Когда Федор открывает глаза, этот мальчик и его друг уже лежат в снегу и кашляют. Перед ними стоит Жуковский и рассматривает его. Федор не двигается и замирает. Кашляет и морщиться, пытаясь скрыть это по возможности. Его ставят на ноги, а после дают оплеуху такой силы, что он падает обратно в грязь. Рот заполняет приторно землистый вкус. Он не шевелится. И где-то подсознательно ростки страха, пусть он отгораживается от этих эмоций. — Что это за выходки? — негромко спрашивает мужчина. — Простите, — невнятно говорит Федор, но ощущает на себе недовольный взгляд и поднимается. Несколько ударов все же доставили дискомфорт. Жуковский переводит взгляд на оцепеневших мальчиков и указывает на напавшего. — Ты. Подойди. Страх настолько явственный, что воздух становится густым. Но не слушаться нет вариантов. — Ты заслуживаешь наказания. Полагаю, ты понял, — пока он это говорит, небрежно цепляет Федора за шиворот и подтягивает ближе, и тот слушается в ожидании приказов. За эти моменты он успел восстановить контроль, и его лицо снова напоминает маску. - Однако. Мне интересно. Давайте дальше. Я хочу посмотреть. В глазах мальчика немой ужас, и его едва ли не трясет. На некоторое время воцаряется мертвая звенящая тишина. — Давайте же, — мужчина окидывает взглядом ещё троих вокруг. — Вы злитесь. Это естественно. Вам нужно выплеснуть эмоции. Я разрешаю. Если вы его ненавидите, то бейте. Он не будет сопротивляться, правда, Федя? — пальцы останавливаются в миллиметре от волос в мнимом жесте заботы. — Да, — Федор не понимает к чему ведёт Куратор. Но вряд ли это вообще имеет значение. Однако он все ещё удивлён и не понимает, и скрывать это удивление пока удается с трудом. Видимо Куратор понимает. Дети переглядываются, сомневаясь, мешкают. — Знаете почему это происходит? — поинтересовался Жуковский. — Потому что вы не знаете свое место. Никто из вас. И он тоже, — пальцы вцепляются в волосы и резко дёргают. Федор охает от резкого движения и морщится. — Давайте, — Жуковский обводит их взглядом. — Это приказ. В глазах одного из мальчиков загорается решительность, и он делает шаг вперёд. Федор не сопротивляется, когда его снова валят в грязь. Будто не ощущает ударов. До определенного предела. Контроль слетает, и он жалобно всхлипывает. Остальные чувствуют слабину. Ведь это наслаждение — добиться своего. Вывести на эмоции жертву. Жуковский наблюдает за ними со странным любопытством. И ждёт. Пока один из детей не падает и не оказывается в луже собственной крови. Алое перемешивается с черным и вкрапления белого на этом фоне завораживают. Федор лежит в грязи и судорожно вздрагивает. В душе отголоски каких-то эмоций, но названия им дать мальчик просто не в силах. Это дурманит сильнее чем боль, и он никак не может объяснить. От этого только страшнее, и маска трещит и ломается. Лицо становится мокрым от слёз, и это обескураживает его самого. На лице теплое. Чужая кровь. Федор замирает и пытается справиться с эмоциями, а другие дети кидаются врассыпную. И тут же застывают на месте. Возле них появляется ещё один Куратор. Жуковский смеётся, и по телу Федора проходит дрожь. Он подсознательно ощущает страх и пытается уничтожить эти эмоции. Нельзя. Нельзя. Нельзя. — Что они натворили? — женский голос второго незнакомого Федору сочится недовольством. — Да вот, напали на моего. Многовато лишних эмоций. Как считаете...? Женщина небрежно пожала плечами. Все они прекрасно знали правила. — Вы же сами знаете. — Можешь подняться, — обращается он к Федору, и мальчик с трудом приводит тело в вертикальное положение. Стоит и кусает палец, пытаясь таким образом уйти от с трудом осознаваемых им эмоций. — Убей его, — Жуковский показывает на мальчика, который все это затеял. Федор убирает руку от лица и кивает. — Нет, подо...я...— дикий страх во взгляде. Федор не понимает почему. Лёгкий взмах руки. Снова кровь. Теперь пачкает ботинки. — Пожалуйста, не надо. Не убивай меня...нет! — второй мальчик понимает, что теперь произойдет. И ему страшно. Очень страшно. Федор ждёт команды и снова проводит рукой. Остальные смотрят на него с таким ужасом, что страх вокруг практически видимый. Его можно почувствовать. Намека достаточно. Ещё одно тело лежит на земле, истекая кровью. — Надо убраться, — печально замечает Жуковский, рассматривая свои белые перчатки. — Возьмите это и отнесите на задний двор, — обращается он к застывшим от страха детям. Федор неподвижен. Пальцы у него трясутся, а бледную кожу расчерчивает тонкая струйка крови. Из носа. Опять напряжение. Жуковский качает головой. Он знает, что при случае подарит воспитаннику. Не всегда нужно использовать способность. Есть более простые подручные способы. Полагаются на свою способность только идиоты. — Вы его слышали? Живее! — прикрикнула на них женщина-Куратор. В этой части двора стало пусто в мгновение ока. Достоевский молчал, пытаясь хотя бы не осесть прямо в смешанную со снегом грязь. — Свободен. Когда время выйдет, подойдешь ко входу, — обратился мужчина к мальчику. — Да, — глухо отвечает тот. Хочется схватиться за голову и заплакать. Но нельзя. — Накажу тебя. Первый раз ты убил без приказа. Ты же понимаешь? — мужчина прекрасно видит едва сдерживаемые эмоции и слабость из-за которой мальчик готов упасть на землю. Но сейчас можно это спустить с рук. Потом будет гораздо интереснее. — Да. Я виноват, — Федор понимает. Разве может быть иначе? Понимает он ещё кое-что: Куратор сделал это намеренно. Почему не имеет понятия. Хотя ему интересно, он молчит. Жуковский рассматривает его. Нет, повел тот себя так как и следовало. Необычный, но полезный ребенок. Из него получится прекрасное оружие. А после уходит, оставляя его посреди двора одного. Федор молчит некоторое время, а потом все же дёргается, выдыхает и пытается остаться на месте. Рядом никого нет, но он все ещё чувствует чужое присутствие. Там, неподалеку, другие дети. Они смотрят на него с ужасом и ненавистью. Он не понимает почему. Искра интереса гаснет, вместе с остальными запрещенными чувствами. Не понимает. И ему все равно.