Fake

Твоя вина. Фёдор автоматически соглашается. Как тут поспоришь? Если бы ты так не отреагировал, все сложилось бы иначе. Если бы ты не сказал этих слов. Прошлое... Достоевский помнит, поэтому тогда...зачем же он это сказал? Чувства так сложно, что сейчас он не улавливает причин. Сейчас, когда наверху только белый потолок, он не хочет думать о причинах и последствиях, но мысли крутятся в голове как детская карусель. Лучше не помнить. Ничего не меняется от этого. Поэтому...что же он сказал? Ах да, он в чём-то соврал, но не помнит в чем. Очертаний лица в памяти не осталось. Даже цвет и длину волос определить не в силах. Только запах корицы. Женщина несчастна. Он очень мал, но чувствует. Она обычно весела, когда возвращается откуда-то в красивом платье. Тогда пахнет не корицей, а духами. Такой резкий запах. Неприятно. Она молится. Бархат платья пачкается от пыли, когда она встаёт на колени перед кроватью. Смазанный фрагмент, смена кадра. Она плачет. Капли крови падают на покрывало. Только сейчас Федор знает, что ее били. На теле расцветают синие цветы. Она смеётся и рассказывает ему истории из библии, говорит о жертвенности. Он почти не понимает, но слушать интересно. — Знаешь, Федя, Бог любит несчастных, — задумчиво говорит она пока он водит пальцами по страницам букваря и складывает буквы в слова. — Несча...стных? — Слишком сложно, да? Грех проще. Смотри, так пишется. Как на г здесь, — она рисует на книге черную звезду и улыбается. Он рассматривает звезду. — Что такое грех? — Это когда тебя не любит бог, — она смеётся, и в голосе безумие и счастье. словно даже сама мысль об этом приводит ее в восторг. — Почему....молиться? — пытается неумело сложить мысли в слова. — Потому что это Надежда, — она рисует рядом ещё одну звезду, поменьше. — Видишь, это мой, а это твой. Третья. Зачеркнутая. Женщина достает карты. — Я разложу нам на судьбу... Снова смена кадра. Он спит, когда его неожиданно заворачивают в одеяло и уносят из дома. Улицы, грязные, темные. Холодно и хочется есть. Он плачет. Она прижимает его к себе и мурлычет мелодию, которую он впоследствии напевал ангелу. Точно...вот откуда... Рваное дыхание, быстрый бег. Запах корицы почти неразличим. — Все будет хорошо... не бойся, — в голосе столько ужаса, что он не верит. Только смотрит испуганными глазами, отражая эти эмоции. И снова начинает хныкать. Вокруг темные фигуры. Женщина вскрикивает, прижимает его к себе крепче и закрывает собой. Люди что-то говорят, но это статика. Шум помех. — Все будет хорошо, — шепчет она. — Скоро все будет хорошо. Грохот выстрелов. Она крепко его обнимает, словно загораживая собой. И держит рядом с собой. Наверное, она улыбается. Он помнит эту фальшивую улыбку, окрашенные алым губы. Вокруг все такое алое и мокрое. Очень теплое. Но так много, что он не понимает что происходит. Остекленевшие глаза, почему-то он не может вспомнить даже цвет. Только пустоту, а ещё улыбку. Блаженную, почти эйфорическую. В тот момент он ничего не понимает, не осознает происходящего. И рыдает, воет почти с осязаемым желанием исчезнуть, толком сам того не понимая. На него смотрит чёрное дуло пистолета и пустые глаза девочки-подростка. Лишь бы все это прекратилось. Он почти воет и прежде чем пальцы нажимают на спусковой крючок. Девушка и ещё трое падают на землю. Знакомый алый цвет. Тело немеет, все лицо залито чем-то теплым и убаюкивающим. В голове пустеет. Выстрел не звучит. Уже гораздо позже, лёжа на полу после очередного наказания и рассматривая алые полосы на коже, он понимает, что все это не имеет смысла. Все эти чувства, и это тепло — не для него. Он мост, некий буфер, который связывал ее с чем-то безмерно дорогим. Чем-то, чего сам Федор не понимал. Он не знал этих эмоций, лишь чувствовал их будучи совсем ребенком. А понял лишь тогда, когда увидел ангела. Но он снова все портит...может стоило просто умереть вместе. Как она когда-то хотела. Фальшивая улыбка не для него, не его эмоции. Он совсем об этом забыл. Все это действительно не имеет смысла. Федор больше не хочет чувствовать. Даже ангелу только вредит. И вспоминать бесполезно. И только почему-то тошно. Они все правы. Инструменту лучше быть инструментом.