Гордость

Это стало чем-то вроде доброй традиции и болезненной привычки одновременно: редкая встреча в баре ресторана, шутливые колкости и неловкие комплименты, она хочет заплатить, но он непременно её останавливает. С гусарской галантностью отодвигает стул, помогая ей сесть, с улыбкой принимает шпильку насчёт рабочих привычек. Константин давно уже не злится на неё. Да и, если быть честным, когда он злился по-настоящему? Скорее уж веселился, соревновался, досадовал, но реальную злость Жанна не вызывала. Раньше он пошутил бы, что она вызывала жалость. И обязательно поинтересовался бы, где она нашла парковку для ступ. Годы не щадят ни одного из них, хотя Жанна Аркадьевна, несомненно, умеет поворачивать время вспять (какой уместной и неподходящей к атмосфере кажется Константину шутка про ведьму). Даже не имея такого очарования, как Вика, она несёт себя с гордостью римской императрицы. Острый подбородок, как и всегда, надменно вздёрнут, глаза из-под накрашенных ресниц задумчиво рассматривают содержимое бокала. Смотрит она, может, и долго, зато пьёт залпом, скорчившись от горькости и крепости, закусывает долькой лимона. Константин болтает коньяк на самом дне и отпивает куда осторожнее своей спутницы. Они неспешно болтают о разном, заполняя паузы приятным молчанием. Жанна со смехом рассказывает о провальном кинофестивале, прошедшем пару дней назад, и Константин отшучивается о современных критиках, неспособных разглядеть настоящий прорыв. Что-то в этой фразе отдаёт сарказмом, хотя больше его оттенком, дежурным и безобидным, свойским среди друзей. Друзья ли они? Константин не сказал бы. Нет таких определений, какие описали бы их болезненную друг к другу привязанность, взращённую годами житья бок о бок и недо-ненависти. Как будто они соседи по коммуналке, ей богу, а не успешные люди в возрасте. Жанна такую же дежурную и приятельскую шпильку отпускает с вопросом, не нашёл ли себе такой видный мужчина наконец домоуправительницу. Он, к стыду своему, с ответом теряется и отмалчивается с неловкой усмешкой, а Жанна, уже румяная и расслабленная от очередного виски, игриво пихает его плечом. Удивительно, как в эти встречи легко сокращается между ними дистанция; Константин цепляется взглядом за ее костлявое запястье с драгоценным браслетом и зависает в дебрях своих мыслей. А она глядит на него, в кои-то веки расслабившего ворот рубашки, и тоскливо мечтает, чтобы он ее поцеловал. Эта просьба так и останется неозвученной. Когда свербящая тоска в груди станет невыносимой, Жанна выцепит из клатча телефон, царапнет по экрану длинными ногтями, смотря на время, и соврёт, что ее уже ждут в месте поприличнее. Константин понятливо кивнёт (он знает, что это ложь), выученной привычкой поднимаясь вперёд дамы и подавая ей пальто. Разница в росте его давно уже не смущает — он также подозревает, что Жанна Аркадьевна специально не поднимается со стула, позволяя ему простые ухаживания. Пока она будет завязывать пояс пальто, он заплатит бармену и шутливо предложит ей взять себя под локоть; она согласится. Он доведёт ее ровно до такси, выпустит локоть лишь за тем, чтобы открыть ей дверцу и, конечно же, придержит ее ладонь, пока она будет садится. Большее, что Константин себе позволит — поцеловать пальцы рядом с массивным кольцом на указательном пальце. Смутившись, Жанна ошибётся и назовёт водителю адрес своего дома, позабыв собственную легенду. Когда машина тронется, Константин будет смотреть ей вслед, сунув руки в карманы пальто, а Жанна — на потухший экран телефона. Когда-нибудь один из них перешагнет свою гордость и решится себе не врать.