Ветви акации, стебли анемонов

Говорят, люди, сплетенные друг с другом цветочными стеблями, предназначены друг для друга. Говорят, твой соулмейт — идеальный для тебя человек. Говорят, вы обязательно будете счастливы друг с другом. Ричи не верил этим говорившим. Ведь смотря, как тело Эдди — его Эдди — обвивают будто нарисованные разноцветные бутоны анемонов — чужих анемонов — верить в это не хотелось. По телу самого Ричи ветвилась белая акация. Белая до скрежета зубов, до ослепления. И, о Боже, иногда Ричи хотелось ослепнуть. Не хотелось видеть, как Эдди тонкими красивыми пальцами обводит анемоны на своих руках по контуру, о чем-то размышляя. Как он прикусывает свою нежно-персиковую нижнюю губу, погруженный в мысли. Как он по привычке обводит взглядом оголенные участки кожи встречных в поисках знакомых бутонов, но сам при этом не отдает себе отчет в своих действиях. Ричи просто очень сильно не хотелось верить, что его соулмейт — не Эдди Каспбрак. Эдди тяжело вздохнул и перевел взгляд на Ричи в ответ. Иногда они сидели вот так за круглым столиком уличной кафешки, наслаждаясь солнечными ласками, подбадриванием ветра и возможностью просто побыть отдельно от мира. В такие моменты они просто сидели и молчали, рассматривая друг друга и окружение. Отходили от привычных ролей, привычного поведения и ожиданий окружающих. (Ричи даже про мамку не шутил. Уже из ряда вон выходящее) Больше всего Ричи нравилось смотреть Каспбраку в глаза. Медовая радужка излучала какое-то болезненное тепло. Будто смотришь на свое детство через года и понимаешь, как же безнадежно далеко тебя занесла судьба от него. И Тозиеру бы очень хотелось в них окунуться. Вернуться в теплые летние деньки, когда им по девять, и они сидят на качелях, попивая яблочный сок, читая вдвоем очередной комикс про Человека-паука. Когда им десять, и он едет без рук по плавящемуся асфальту под заботливо-возмущенные возгласы Эдди. Когда им одиннадцать, и Тозиер каждый день выдумывает Каспбраку новую кличку — Эдс, Спагетти, Принцесса, Сеньорита, Маменькина детка. Когда им двенадцать, и Эдди щедро льет перекись на расцарапанные коленки Ричи — он так и не научился ездить без рук. Когда им тринадцать, и… Когда им тринадцать, и на их теле начинают расцветать подкожные цветы родственных душ. Разные цветы. Ребята могли засидеться, изучая глаза друг друга, просидеть так часы. Молчание было комфортным. Молчание аккумулировало их чувства и эмоции друг к другу. Но как только солнечные лучи начинали коситься к закату, они вставали и просто шли. Так проходил один летний день за другим. — Иногда я безумно хочу, чтобы они завяли или порвались, — вздохнул как-то в июле Эдди, продолжая обводить по контуру цветки анемонов. Им было по семнадцать, и это их последнее лето в детстве. Последнее лето, когда они еще могли держаться за что-то. Ричи промолчал, невольно соглашаясь со словами Каспбрака. Завядшие цветы были ужасом 90% людей на земле — это значило, что твой соулмейт погиб. Разорванные… что же, этого боялось 99% населения. Стебли цветов рвались, снимая с тебя оковы связи родственных душ, когда твой соулмейт так полюбил другого человека, что предпочел смерть от поцелуя с ним жизни с тобой. Ричи не был монстром. Он прекрасно понимал, что ни его соулмейт, ни соулмейт Эдди не виноваты в происходящем. И уж тем более не виноваты в том, что сердца Каспбрака и Тозиера были заняты друг другом. Ричи не был монстром. Он не желал их родственным душам смерти. Но все же что-то отчаянное и темное внутри него сжималось только от мысли, что он станет свободным любить. — Я так хотел бы тебя поцеловать, — с горечью произнес Ричи как-то в августе в один из дней, когда их влюбленность была настолько сильна, что оба были готовы терпеть сжимавшиеся по рукам стебли от одного только невинного объятия. Каспбрак и Тозиер сидели в обнимку на краю обрыва, откуда когда-то в детстве прыгали всей своей компанией Лузеров в воду, и просто смотрели на огоньки звезд, с издевкой моргающих им своим наглым блеском. Ветви акации оставляют на нем все новые потертости и раны, стягиваясь. Глаза Эдди сверкали даже ярче звезд над их головой. И Ричи не мог перестать коситься на него. Душа сжималась где-то в горле даже от мимолетной его улыбки. Хотелось сжать парня в объятиях и остаться так навсегда. Не хотелось вылезать из его тепла ни за что и никогда. Но только от одних этих мыслей Тозиер чувствовал, как акации начинают оплетаться вокруг его шеи. — Так хотел бы, — шепотом листьев на деревьях повторил он, отчаянно игнорируя очередную рану на запястье, будто его связывают тончайшими, но крепчайшими веревками. — А давай, — через пару секунд неожиданно решительно произнес Эдди, переворачиваясь так, чтобы парни оказались лицом к лицу. — А давай! Плюнем судьбе в ее злобную морду. — Эдс, ты ли это? — почти восторженно произнес Тозиер, расплываясь в глазах Каспбрака. — Ты же понимаешь… — Да, да я понимаю, — резко оборвал его Эдди, ерзая на месте от нервов, — я тоже проходил это на биологии. И не зови меня Эдс. — Спагетти, ты до 15 лет отказывался прикасаться к ручкам дверей в общественных местах без платка. Боялся, что подхватишь какой-нибудь кокк и умрешь, — тихо произнес Ричи, взяв ладони Каспбрака в свои и не отводя взгляд от смотревшего куда-то в небо Эдди. — Ты всю жизнь безумно боялся от всего умереть, а теперь ты правда думаешь, что готов пожертвовать своим существованием ради поцелуя со мной длиной в несколько секунд? Даже твоя мамка отказалась от этой идеи, несмотря на наш жаркий секс с ней. Эдди в шутку несильно толкнул хихикнувшего Тозиера, и вновь стал необычайно серьезным. И Ричи утопал в этой серьезности, в этом моменте под сиянием звезд. — Знаешь, — произнес он устало-уверенным голосом, — мне надоело. Я всегда очень боялся умереть, не понимая, что я и не живу. Как можно жить, когда не можешь без боли даже прикоснуться к человеку, которому отдал свое сердце? Это клетка. Это почти сущий ад. Мне надоело. Я знаю, что если поцелую тебя, то погибну. Возможно, нанесу тяжкую душевную травму своему соулмейту. Знаю, что мама потопит город в слезах. Но мне так плевать. Мне плевать на Вселенную, если тебя нет рядом. Понимаешь? Если бы Эдди истерил, Ричи бы успокоил его и увел домой. На него тоже порой нападало подобное отчаяние. Если бы Эдди плакал, Ричи бы погладил его по голове и отвлек своими замечательными шутками. Если бы Эдди сказал бы это в пылу страсти, Ричи бы пошутил о его горячности. Но Эдди был абсолютно спокоен и абсолютно серьезен, так что Ричи придется принять его слова. И обдумать их. — Ты…правда хочешь этого? — сглотнув уточнил Ричи, акации которого начинали душить его только от фантазии о поцелуе. И представить было страшно то, что придется им перенести, случись он в реальности. — Да, Ричи, — выдохнул Эдди, сокращая расстояние между их губами до пары сантиметров и бессознательно обводя свои языком. — Да, я хочу этого. («Блять, — подумал Тозиер, — надо законодательно запретить так сексуально облизывать губы») И Ричи не мог сказать нет. Ему было абсолютно плевать и на родителей (взаимно), и на свою родственную душу. Ему и на себя было плевать. Весь его мир, вся его жизнь, вся его Вселенная сводилась к маленькой родинке на малиновой губе Каспбрака и золотистым крапинкам в его глазах. И этого было достаточно, чтобы не бояться умереть. Ветви акации на его шее предупреждающе сжались, частично перекрывая дыхательные пути, но Ричи уже не могло остановить это. Два сантиметра, один сантиметр, половина… Губы Эдди были теплыми и немного влажными. Задыхаться было не так уж долго и больно.

***

Где-то в другом месте двое влюбленных замерли за секунду до их поцелуя. Ветви акаций и стебли анемонов на их телах с хрустом порвались.