Топь

      Эсмерель хохочет. Даже из своего угла Дэйгун видит, как раскраснелись ее щеки, прилипли к щекам подстриженные шапочкой волосы, сияют глаза — вечер определенно вышел для нее удачным. Дэйгун ничего не хочет об этом знать, но оборачивается на ее смех так же, как в первый раз. Тогда, три года назад, в грязной придорожной таверне, она показалась ему существом из другого мира, едва ли не дэвой, заплутавшей по пути на гору Целестия, – хрупкая нежная девушка с глазами олененка и самым звонким смехом от Долины Ледяного Ветра до Чалта.              Теперь он знает Эсмерель намного лучше.              — Сразу двое?! — притворно стонет Линнет и придвигает табурет поближе к столу.              — Давай, выкладывай! — в сальном предвкушении потирает ладони Флинн. — Мне нужны все подробности!              — Ну вот, мое сердце разбито! Как мне жить с этим крошевом внутри?! — прижимает руку к груди Дункан, но ничуть не возражает, когда Эсмерель усаживается к нему на колени и прижимается изящной головкой к плечу.              — Не переживай, моего сердца хватит для нас обоих! — вновь смеется она и чмокает Дункана в подбородок.              Дэйгун опускает взгляд в кружку. Да, сердца Эсмерель хватает на всех. Она не пройдет мимо нищего, не подав монетки, охотно возится с детьми, спускает свою часть трофеев в храмовые кружки и ящики для подаяний — и с такой же щедростью отдается всем, кто ей приглянется.              — …Вообще, временами становилось скучновато, — журчит голосок Эсмерель, — я надеялась, они хоть немножко займутся друг другом, а не только мной. Но, видит Сьюн, мне попались какие-то ханжи! Я между ними, они пыхтят и смотрят… и ничего! Не будь рот занят, я бы им предложила в картишки перекинуться на моей спине, чтобы не терять время попусту!              Это заявление вызывает взрыв хохота.              — Ну что, Дунк, вызываемся добровольцами? — кричит Флинн через стол. — Я тебя засосу так, что малышка Эсме разочарованной не останется!              Дэйгун делает большой глоток, пытаясь понять, как Дункан может смеяться вместе с остальными. Да, его бесхарактерный брат, точно мячик, скачет по жизни, бездумно собирая грязь, — от кружки к кружке, из койки в койку, — но должно же у него быть хоть сколько-то гордости? Сколько-то неравнодушия, чтобы не смотреть спокойно, как девушка, которая ластится к нему, словно котенок, столь же охотно, с тем же задорным смехом, раздаривает свое тело направо и налево?              Но, скорее всего, если Дункан и жалеет о чем-то, так это о невозможности понаблюдать за развлечениями Эсмерель. Дэйгун помнит, как ровно месяц назад наткнулся на нее и наемницу из Термиша на сеновале. Луна светила ярко, и кожа Эсмерель казалась перламутровой, когда она, распустив шнуровку на рубашке, прижалась острыми белыми грудками к тяжелым смуглым грудям. В этом воспоминании нет ничего возбуждающего, только глухая мутная тоска и отвращение, потому что на сеновале они были не одни: Дункан торопливо двигал рукой, не сводя взгляда с прильнувших друг к другу тел. Похоть сменилась страхом, страх, когда Дэйгун выволок брата наружу, — сбивчивыми оправданиями, что Эсме сама разрешила ему посмотреть. Дункан слишком боялся его, чтобы врать, и все же Дэйгун едва удержался от того, чтобы не превратить лицо брата в кровавое месиво.              — …И все-таки, мне кажется, это немного чересчур, — с несколько запоздалым благоразумием изрекает Линнет.              — Зато у моих будущих биографов не будет повода заскучать. А если кто-то собирается войти в историю тем, что сберег целку до свадьбы, я охотно отдам эту честь Дэйгуну!              Эль льется в глотку, словно болотная жижа. Дэйгун со стуком ставит кружку на стол и выскакивает за дверь. Лицо горит, с ресниц то и дело приходится смаргивать слезы — кажется, он подавился этой дрянью и никак не может откашляться.              Он останавливается на крыльце, достает трубку и кисет, но так и не закуривает, просто глубоко и жадно дышит. Ему нравится запах Топей. Нравятся эти мрачные пустынные места, где можно думать лишь о том, как выжить им наперекор. Ставни приглушают музыку и гул голосов, и Дэйгун торопится насладиться одиночеством, пока дверь не открывается и в прямоугольнике света не обрисовывается тонкий силуэт.              — В раздумьях, как и всегда, — Эсмерель шутливо толкает его под ребра. — Уже не терпится сбежать от нашей проклятой цивилизации?              Дэйгун смотрит на нее. Что он может сказать? Что она раз за разом недооценивает тонкость эльфийского слуха?              — Грех пропустить такую ночь, — роняет он, и Эсмерель кивает, облокачивается на перила рядом с ним.              — В Топях какая-то своя луна. С прозеленью, будто и ее лягушки засидели. И не светит вовсе. Выйдешь за ворота, и все, пропал — тракта не видно, кругом зелень и чернота, и Топи сопят, причмокивают, тебя дожидаются.              Эсмерель сильно преувеличивает: в лунном свете Дэйгун прекрасно видит ее лицо. Раньше он думал, что порок всегда оставляет разрушительные следы, но Эсмерель не меняется, только взрослеет, как полагается быстроживущим человеческим созданиям. Щеки по-прежнему нежные, изгиб пухлых губ по-детски невинен, и когда она, нахмурившись, покусывает их вот так…              Дэйгун быстро отводит взгляд, но кровь все равно приливает к щекам и к паху.              — Дунк подумывает поискать счастья в Тетире: там сейчас много возможностей из-за этой их гражданской войны. Надо будет в Невервинтере заглянуть в «Торговлю клинками», приискать кого-нибудь ему на замену. Может, еще одну славную девчонку, а? Мы с Линнет будем счастливы, если обеспечим себе численный перевес. Попляшете вы с Флинном у нас!              — А ты, что же, не хочешь отправиться с Дунканом?              — Дай мальчику наконец выйти из твоей тени! — Эсмерель вновь отвешивает ему шутливый тычок, словно ей самой сто лет в обед. — Он парень неглупый, сможет свою группу собрать. Тетир — хорошее место, чтобы сделать себе имя.              — Но ведь вы…              Дэйгун замолкает, но Эсмерель понимает, что он собирался сказать, и смеется. Конечно, как глупо говорить в их случае «пара».              — Говорят, что Торил круглый, так что если по нему покатиться даже в разных направлениях, рано или поздно столкнешься! Кроме того, как я могу бросить тебя? Вот так вернешься через пару лет, а ты уже обратился в статую и весь мхом оброс, глядя на луну, потому что тебя не шевелили!              Гнев неожиданно накрывает Дэйгуна с головой: каждое теплое дружеское слово бьет сильнее, чем откровенная насмешка. Почему это так больно, так унизительно? С необыкновенной ясностью он представляет, как толкает Эсмерель к стене, стискивает упругую округлость груди, которую воображает так ясно, словно сам десятки раз ласкал и терзал нежную плоть…И сам не понимает, чего боится больше: что Эсмерель его оттолкнет или что поддастся, привычно раскроет губы для поцелуя, как делает с другими. Чем он будет отличаться от похотливых самцов, которым она позволяет выкручивать соски и оставлять засосы на шее, перед которыми встает на колени и на четвереньки, чтобы наутро делиться тошнотворными подробностями? Смешно упрекать брата в отсутствии гордости, а самому бежать по его же следам.              Дэйгун торопливо принимается набивать трубку.              — Хорошо. Тогда в «Торговлю клинками». Но я бы предпочел наемника покрепче, если уж мы выбираем замену Дункану. Может быть, даже полуорка, если решим сунуться поглубже в Топи.              Еще одну редкость в коллекцию Эсмерель.              — Ну, там видно будет. Вдруг увидишь милое личико и поймешь — вот она, твоя судьба? — Она зевает, прикрывая ладонью рот. — Ладно, Дэйгун, доброй ночи! Не стой тут допоздна.              Он кивает, но даже когда за ней захлопывается дверь, все равно мучительно прислушивается, сколько может, к ее шагам. Эсмерель поднимается наверх — одна. А он остается стоять со своей проклятой гордостью.